Just a game

Джонхан не заметил, когда Сынчоль из человека, над которым он шутит, можно даже сказать, издевается и изводит – по другому не назвать всё то, что он с ним делал, - как и когда, в какое время этот человек стал настолько близким и своим. Это желание задеть, зацепить, поддеть появилось из ниоткуда. Джонхану просто вдруг стало важно, жизненно необходимо наличие Сынчоля рядом, его эмоции, его реакция. Его на редкость спокойная и какая-то беззащитная реакция. «Вот он я. Как ты сделаешь мне больно сегодня?». Джонхан порой не стеснялся ни в приёмах, ни в выражениях. Он успел поссориться со всеми друзьями, которые все как один отстаивали сторону Сынчоля, видимо решив, что, если Сынчоль не обороняется сам, то за него это сделают они. Джонхан пожимал плечами и говорил, что это просто так, для настроения. Ему скучно, а Сынчоль делает ему весело. А ещё Сынчоль разбивает кулаками чужие лица в кровь и мясо, курит крепкие сигареты, занимается какими-то явно незаконными делами, да и вообще по жизни свой пацан. Будь на месте Джонхана кто-то другой – давно бы нечего было выяснять. Сынчоль хоть и добрый и свой в доску, а рука у него тяжёлая, и долго разговаривать он не привык. В зубы – и гуляй, парень. Джонхан это своё отличие от других смертных заметил и понял, а поэтому и заинтересовался. Взглядом, словом, жестом, насмешкой – Сынчоль терпел. Кряхтел, отводил взгляд, иногда даже краснел, а иногда молча вставал и уходил. Джонхану было весело. Джонхану нравилось. Джонхану было опасно и это заводило. Испытывать Сынчоля на прочность и выдержку было интересно, но Джонхан в какой-то момент просчитался, перегнул и, наконец, нарвался - Сынчоль отодрал его так эмоционально, что стало понятно, почему и ради чего он так долго терпел. Эмоционально, местами даже агрессивно, но всё равно с заботой. Нежно. Как и всё, что он делал, если это касалось Юн Джонхана. Сынчоль из категории людей «над кем весело пошутить» перешёл в «с кем можно хорошо развлечься». И не то чтобы у Джонхана в этой категории было много кандидатов. Но были, и Сынчоль ненавязчиво вытеснил их всех, не потерпев никакой конкуренции. Джонхан против такого расклада не возражал. Сынчоль по-прежнему оставался тем, кого было приятно изводить. И то, что он совмещал в себе две такие важные, едва ли не самые важные функции, очень радовало. «Принеси мне йогурт. За ложкой тоже сходи». «Сделай мне кофе, сахар не забудь». «Мне холодно, согрей меня». «Мне одиноко, приходи сейчас». И Сынчоль приходил в любую погоду, в любой час, хоть поздно ночью, нёс ему йогурт с ложечкой, не забывал про сахар в кофе и был самым тёплым, самым уютным и самым своим человеком в мире Джонхана. Джонхан иногда чувствовал себя капризной девицей, которая достаёт своего парня, чтобы убедиться в том, насколько он её любит. Сравнение раздражало, но факт оставался фактом: у Сынчоля явно золотая медаль и сердце, в котором любви хватит ещё на сотню таких блондинистых и противных, а Джонхан не верил. Не верил до конца - так, чтобы в голову перестали лезть идиотские мысли. Очень хотел, но не верил. Всегда было какое-то «но», хотя он и понимал, что никаких причин для этого «но» нет. Это какой-то осадок. Это тревога, которой нет объяснения, которая ничем не подкреплена кроме банальных депрессивных накручиваний. Джонхан очень хотел верить, потому что знал, чувствовал, что Сынчоль искренен и не врёт. И эту черту характера в себе – когда понимаешь, что тебе мало, и, кажется, всегда будет мало этих доказательств в словах, поступках, в мелочах и даже во взгляде; эту жадность в себе – Джонхан ненавидел и действительно старался скрыть. Она выходила бесконтрольно и неожиданно – в каких-то фразах, в подколах, в откровенных провокациях. И раз за разом Сынчоль терпел их все – молчал там, где Джонхан не хотел слышать никого, кроме себя; убеждал там, где это было нужно; грубо заваливал и начинал целовать в моменты, когда Джонхан злился на себя настолько, что хотел ссор и разборок. Сынчоль чувствовал и терпел. И Джонхан боялся, что когда-нибудь он пошлёт его к чёрту разбираться со своими загонами. Но время шло. Сынчоль всё так же оставался рядом и ни разу не сказал «нет» на его просьбы. С этого вело просто нереально. Как сейчас. Он так уютно и умиротворённо лежал, что желание докопаться возникло прежде, чем Джонхан успел сформировать мысль. - Всегда хотел девушку с длинными ногами, стройными, чтоб от ушей и в короткой юбке. Понимаешь? Сынчоль к таким разговорам привык, был закалён и невозмутим. - Угу. Я тоже. И обратно в телефон. Джонхану не понравилось. И реакция, и ответ. Кольнуло. Не то чтобы он тешил себя мыслью, что Сынчоль с самого рождения мечтал о нём - таком классном Юн Джонхане. Просто он привык, что дразнить и якобы сокрушаться, что вот, не свезло, вляпался, с парнем, - это сугубо его прерогатива. А Сынчоль с первого их дня вместе выглядел очень естественно и умиротворенно. И удовлетворенно, что уж там. Джонхан застыл в своей позе, сверля Сынчоля взглядом, затем опустился коленями на кровать и провёл кончиками пальцев от щиколоток вверх, до шлевков джинс. - А у тебя вон какие бёдра. Сынчоль на довольно ощутимый щипок в ляжку ответил глумливой ухмылкой уголком губ и непоколебимым равнодушием. Джонхан рассеянно огладил мощные сынчолевские бёдра ещё разок и пошёл дальше. - Ну и грудь, - продолжил он вполголоса. – Ну, с этим понятно. Все хотят большую грудь, да? За невинным тоном и полуопущенными ресницами скрывалась тонна провокаций и откровенного желания нарваться на очередные признания. Ещё одна проверка. Чтобы убедиться, что у них точно всё хорошо. Чтобы Сынчоль в очередной раз доказал, сказал, намекнул, что он ни о чём не жалеет. И даже если Джонхан был уверен в нём, потребность в таких вот проверках не давала ему порой заткнуться и спокойно жить. Сынчоль рассмеялся и перевёл на него хитрый взгляд. - Не знаю, как ты, а я грудь не хотел и вряд ли захочу. Он тоже хорошо понял. Это была своего рода игра, и Сынчоль знал правила. Он смиренно терпел эти тщательно замаскированные потребности, всегда говорил о своих чувствах открыто, поборов стеснение и неловкость, подкреплял свои слова действиями и поцелуями, когда в этом была необходимость. Улавливал настроение Джонхана и почти всегда знал, что ему нужно в данный момент – игра или правда. Всё это было для того, чтобы когда-нибудь Джонхан потерял во всём этом надобность. Сынчоль верил, что этот момент уже близко, просто нужно ещё немного времени. Джонхан по природе своей был человеком, который ищет во всём подвох и скрытый смысл, поэтому осторожничает, наблюдает и не решается. Испытывает, прежде чем довериться кому-то. Сынчоль понял это уже давно. Ещё до того момента, когда Джонхан начал кидать на него долгие тяжёлые взгляды. Может быть поэтому у них всё так затянулось, прежде чем начаться. И начало это было идеальным настолько, что иногда удивляло обоих, ведь подошли они друг другу легко, без какого-либо напряга. А ведь думали, что такое только в кино бывает. Но даже когда Джонхан прижимался всем телом и казался абсолютно расслабленным, Сынчоль чувствовал под пальцами кучу вопросов и тревожных сомнений. Это бесило. Поэтому излишним проявлениям и доказательствам своей искренности и намерений, которых Джонхан без сомнения бы не оценил, предпочёл ждать и терпеть. И ни разу, даже в мыслях, самому себе, Сынчоль не задался вопросом, собственно, чего ради ему это всё терпеть и выжидать. Джонхан в своих самокопаниях временами был даже жесток, и Сынчоль иногда чувствовал себя так, будто ему достался дикий, не приученный к ласке кот, который к ней не привык, но очень её хочет. Это всё было странно, но Сынчолю нравилось. Нравилось это удивление в глазах Джонхана, когда он весь мокрый от дождя стоял на пороге его квартиры в три часа ночи с пакетом из ближайшего круглосуточного, - удивление, которое сменялось чем-то таким, чему Сынчоль не мог подобрать нужного определения. Радости? Счастья? Надежды? Это мотивировало непонятно на что, но мотивировало очень действенно. И Сынчоль готов был в лепёшку разбиться, чтобы видеть это выражение в глазах Джонхана всегда, на постоянной основе. Джонхан молчал. Сынчоль видел по его глазам, что там, в голове, идёт куча процессов и обработок данных, где каждое его действие и слово будет расцениваться как что-то важное, что отпечатается в коре джонхановского мозга всерьёз и надолго и породит ещё кучу тревог и загонов. Поэтому Сынчоль решил максимально продолжить делать вид, что происходящее - лишь игра без скрытого смысла, и драматично ахнул: - Серьёзно? А за грудь меня лапать не будешь? Ладони скользнули выше. Сынчоль вернул своё внимание телефону, в мыслях матерясь в надежде не залажать. - Длинноногая красотка, грудь примерно третьего размера, – Джонхан продолжил. - Милая, улыбка красивая. Волосы длинные и чёрные. - Ну, хоть в этом угодил. - И прямые. - Э, ну это дождь же, - Сынчоль обиженно надул губы, - они у меня вьются, я не виноват. Джонхан опасно улыбнулся, и Сынчоль едва удержался от облегчённого выдоха. По-прежнему игра. - И длина у тебя не та. И уши у тебя торчат. - Ну, вот за уши вообще обидно. Джонхан перестал наглаживать и, наконец, засмеялся. Ему так нравилось лежать на Сынчоле, когда он одной рукой обнимает его и водит легко пальцами по спине, а в другой сжимает телефон, и Джонхан лежит, уткнувшись между шеей и ключицей, дышит этим запахом, от которого на сердце теплеет – строгий парфюм с морскими нотками, немного сигарет, немного кофе и много-много сынчолевского запаха. С этого вело даже больше, чем со всего остального. Рука нашарила торчащее ухо. - Я шучу. Уши у тебя первоклассные. Я их люблю. Джонхан не видел, но почувствовал, кожей, нутром, всем, как Сынчоль улыбнулся. - Кто бы сомневался. Джонхан молчал и водил губами по его шее. - Я хочу… - Мм? Кофе? Йогурт? Шоколадку? - И плед. - Замёрз? – свободной рукой Сынчоль принялся растирать ему спину. - И тебя. После небольшой паузы Сынчоль хмыкнул и отложил телефон в сторону. - В каком порядке желаете? Джонхан потянулся до его губ, потом немного поразмыслил. - Сначала тебя, а шоколадку можно потом. Сынчоль притянул его ближе и поцеловал. Он был точно уверен, что конец джонхановских загонов уже близок, а их игра вскоре станет просто игрой.