Слухи.

Он на чёрном коне, в чёрном платье, в глазах мгла. И таких же, как он, не менее сотни здесь. И пугает народ его сабля, его метла, Что пришита к седлу. А это дурная весть. И пугают людей его взгляды, его слова, Да и топот копыт, что так сильно похож на гром. Люди прячутся, молятся Богу. Пошла молва, Будто слуги царя, не иначе, идут с дождём. Будто слуги царя, не иначе, несут зло, Будто Дьяволу продали души. Не зря одеты Только в чёрное. Впрочем, ему на молву всё равно, И сверкает на сабле кровь, а в руке – монеты. Он не слушает сплетен, даже не верит в слухи, Ведь о нём говорят многое за спиной. Будто перед самим царём он танцует в юбке, Будто царь от его улыбок совсем хмельной. А ещё говорят, будто очи черней сажи, И лицом он милей и краше любых девиц. А уста, яркий мак, тихо шепчут: «Усни, княже!» Ну а цепкие пальцы острее любых спиц. Он смеётся в ответ, лезвие прячет в ножны, А монеты в карман, чтоб при ходьбе звенели. И рисуют лучи на мраморной бледной коже Золотистую линию, в танце сплетая тени. Едва слышны шаги, тихо скрипят половицы. Он крадётся, как кошка, медленно стелет тьму: «Ну признайте же, царь, я краше любой царицы!» Царь кивает и жарко целует, прильнув к нему.