Часовщик

Мокрица вешала на стену Комнаты Ужасов четвёртую фотографию. Морда облезлого белого пса и асфальт, на фоне морды казавшийся почти чёрным. Часовщик, обложившийся неработающими часами, — наручными, настенными, часами с кукушкой в количестве двух штук — смотрел на неё. С каждым разом снимки Наружности от Мокрицы становились всё страшнее. — Его сбили, — заговорила Мокрица, повернувшись к Часовщику. — В животе дыра, внутренности вывалились, как сосиски. Он никому не был нужен. Легче говорить о себе, говоря о другом. Когда прошлый выпуск ещё месяц назад привязывал себя к батареям, обкладывался вещами, заявляя воспитателям, что не собирается уходить, было страшно. Когда «шпионы» возвращались с очередным донесением вроде: «Панцирь укусил Лося» или «Вызвали психиатров», было страшно. А когда спустя неделю привезли мальков — испуганных, шумных, с широко распахнутыми глазами — становилось ещё страшнее. В прошлом псы зубами хватались за старый родной Дом, но их увезли, и вчерашняя мелочь в один день превратилась в старших, когда привезли подслеповатых щенков. Последнее страшило больше всего. Страшило всех, кроме Часовщика. В прошлый раз старшие запирались на крыше, ещё раньше — в библиотеке. Запомни он всё во всех подробностях — с ума бы сошёл. — Кстати, как расплачиваться будешь? — Мокрица кивнула на груду добытых ею в Наружности часов. — Как обычно. — Крепкий сон на два месяца без кошмаров. Чёрт знает, как ты это делаешь, но я сейчас без этого не могу. — Вечером будет. Выйдя из обвешанной чёрно-белыми снимками Комнаты Ужасов, Часовщик поднимался на второй этаж. Скрип половиц становился шуршанием листвы, Часовщик поднимался по холму — один в целом свете. Сбоку показался дымоход, и Часовщик пробрался в старый деревянный домик через него — никогда не входил через дверь. Тысячи кувшинов, манекен со шляпами, десятки ярких ковров, пустые тыквы, потёртые шкафы, хранившие тысячи других вещей. За шкафами — картины, Часовщик писал их, писал, чтобы не забыть. Писал черникой, сочащимися зелёным соком растениями, мякотью тыквы, и аляповатые бессюжетные картины застывали, прекрасные и пугающие. Часовщик не развешивал их — стены были заняты часами. Сотнями тикающих часов. Рядом с одним из шкафов обнаружилась ещё горстка часов — настенных, наручных и часов с кукушкой. Последних две штуки. У всех одинаковое время. Все шли. Найдя для них место и повесив, Часовщик принялся за работу. Раскрошить ореховые скорлупки и палочку корицы, взять несколько плошек мякоти тыквы, всё смешать и оставить в маленьком кувшине. Стук. Дверь со скрипом приоткрылась, впуская гостя. Движения Часовщика не замедлились, он посмотрел на зашедшего, только закончив с крепким сном без кошмаров. Гость оказался темноволосой девочкой, крутившейся у зеркала. От неё пахло радостным удивлением, в её смехе был слышен Лес, начинавшийся в двух шагах от старого домика. На голове у девочки постукивала крысиными черепами широкополая шляпа, исчезнувшая с манекена. Часовщик смотрел на улыбающуюся девочку, смотрел и улыбался… Вечером он принёс заказ Мокрице, которая обхватила кувшин с крепким сном без кошмаров как ребёнка. Стайка мелких колясников и ходячих носилась вокруг, Часовщик не отрывал взгляда от Мокрицы. — Что-то случилось? — спросила она. — Нет, ничего, — ответил Часовщик, пригладив свои вечно торчавшие тёмные волосы. Когда Часовщик вернулся в Лес, его новая маленькая знакомая уже обосновалась в старом домике. Она перебирала вещи, рассматривала карты с отмеченными затопленными кладами, а широкополая шляпа с крысиными черепами по-прежнему была на её голове. — Зря ты полюбила её. Я же говорил тебе, что она приносит страдания своему владельцу. — Они не любили её, никто не любил её, но я люблю. У неё — душа. — Ты уверена? Тогда забирай. — Спасибо! Девочка бросилась к Часовщику и обняла его, а после взяла одну из множества шляп, кольца, часы, нацепила всё на Часовщика и со смехом подвела к зеркалу. Часовщик видел в зеркале глубокого старика, продавшего душу дьяволу за возможность прожить жизнь, равную жизням всех людей Земли, седые волосы выбивались из-под шляпы, кольца сползали с тонких пальцев, а тикающие друзья на цепях отсчитывали его секунды вместе с сотнями других часов. — Тебе здесь нравится? Хочешь остаться? — спросил Часовщик. — Конечно! — Девочка засмеялась, ещё не зная, какое будущее крылось за этим словом. Часовщик обходил шкафы, подсчитывая картины, написанные живыми красками. Тридцать семь. Картина — жизнь, круг, повтор предыдущей, каждая писалась и подписывалась, чтобы Часовщик не забыл, кто он. Впервые он пришёл и остался здесь в пятнадцать, следующие жизни он начинал с семи лет — с самой первой ночи, что он провёл в Доме. Часовщик любил точность во всём — это создавало приятную иллюзию контроля. В подсчётах выходило около четырёхсот лет, с учётом того, что несколько раз он кончал с жизнью, после этого просыпаясь ребёнком в свою первую ночь в Доме. Его выпуск заканчивался десятками самоубийств. В этот раз все испугались прибытия новых мальков, но в прошлые разы боялись ещё больше, когда их не привозили. Мальки появились, принеся с собой будущее Дома и Леса. Круги расширились. Ему тринадцать. Ему четыреста. — Ты сможешь уйти, — начал Часовщик, — если приведёшь сюда преемника, пожелавшего остаться. — Что? О чём ты? Я не захочу уходить! — сказала девочка, не отвлекаясь от перебирания украшений. — Как знаешь. Девочка, которую скоро окрестят Ведьмой, не обратила внимания на тихие шаги Часовщика и на скрип двери, через которую Часовщик никогда не выходил. Только через несколько минут она подняла голову в полной тишине. Сотни часов одновременно замолкли навсегда.