Солнце мертвых. Ненужный

Где тонко — там рвется. Где тонко — там рвется, Сашенька. Помнишь, Сашенька, как мама это говорила? Помнишь, конечно, помнишь. Мама говорила много умных вещей. Старайся, и у тебя все получится. Не останавливайся и станешь лучшим. Стремись — и тебя заметят. Сашенька все делал правильно, как мама учила, он старался, стремился, но лучшим так и не стал. Самый обычный, самый нормальный, среднестатистический. В детском саду не заводила и не центр внимания, в песочнице копошился в одиночку, делился игрушками — не брали в общие игры, отбирал их — стучали по голове или жаловались воспитателям. В школе — ни выдающихся успехов в учебе, ни достижений в спорте, героем девичьих грез тоже не стал, за попытки выебываться пару раз получал по лицу, да и все. Про таких, как Ларцев, говорят «звезд с неба не хватает». А ведь он хватал, он так тянулся и так хотел, но ни одной достать не получилось. Где тонко — там рвется, да, Сашенька? Да, да, давно уж порвалось, не сшить, не слатать, нет такого портного. Школьный аттестат — сплошь четверки. Пошел в педагогический на химфак — отчего-то именно химия давалась легче других, но не настолько, чтобы серьезно мечтать о науке. Я же хочу, я так сильно хочу и так сильно стараюсь, заметьте меня, дайте, дайте! Не получалось. Отучился, диплом защитил, распределился в школу. Все по плану, все по графику. Таких, как Ларцев — миллион, огромная серая толпа без имени-отчества. Хотя нет, в школе-то у него имя-отчество появилось, мало-помалу и авторитет заработал, а главное — дети же, с ними же так просто, для них он всегда — величина, важность. На какое-то время стало лучше, чуть-чуть. Серенькая-серенькая мышка, серенький-серенький Александр Дмитриевич. Живет себе и живет, работа-дом, работа-дом. Раз в месяц — в гости к родителям, просто потому что надо. Чуть чаще — можно немного сорваться, можно немного себе позволить, без разницы, с кем и как. Главное, чтобы ощущать под собой живое, горячее, отзывающееся тело, с которым можно делать все, что захочешь. Пусть по утру и не смотрят глаза, сбегают стыдливо. Главное, чтобы внутри хоть чуть-чуть затянулось, срослось. Сашенька, Сашенька, во что же ты вырос? Ларцеву почти тридцать, он переезжает — на Дыбенко, с ума сойти, на Дыбенко, переходит на новое место. Ларцев пропускает момент, когда все начинается. Спохватывается, когда уже совсем поздно. Так привык быть один, родителям давно неинтересно, друзей не нажил, одноразовые любовники и любовницы не в счет. Так привык, так привык. А теперь отвыкай, Сашенька. Вадюша, Вадюша. Дурацкое имя, дурацкая синяя олимпийка, дурацкое круглое лицо с нулевым IQ. Пока был где-то там, на периферии зрения, на ступеньках Буревестника с пивом в руке — нормально, можно было дышать. А теперь вот — на подхвате у Олега в столовой, кроет хуями учеников, возле технического входа периодически ошиваются его сомнительные дружки. Рвет, рвет бедного Александра Дмитриевича изнутри. Посмотрите, люди, тут человек, кажется, гибнет. Зато хоть в чем-то отличился, можешь собой гордиться, наконец. Вадюша же гопник, Вадюша старается соответствовать — тупой, злобный, агрессивный. Но Ларцева не проведешь, Ларцев видит, как оно на самом деле. Вадюша мягкий, податливый, добродушный, такой славный, светлые чистые глаза — как небушко, смешное слово из детства, но правда ведь. А у Ларцева внутри темно, плохо, все изорвано в клочья. Он совершенно не может видеть Вадюшу рядом с Олегом, расслабленного, спокойного. В рожу бы этому Олегу вцепиться! Ларцев хорошо помнит мамины заветы, он очень старается, чтобы Вадюшу выгнали, чтобы с глаз долой, чтобы как можно дальше. Не выходит. Самому держаться подальше — тоже не выходит. Где тонко — там и порвалось, Сашенька. Все так, как мама говорила. Вадюша берет и приходит сам. Типа, поговорить, потому что, Алексан Дмитрич, ну какого хера? Алексан Дмитрич собирает в кулак все силы, выглядит сурово, говорит отрывисто, какую-то совершеннейшую чушь про дурное влияние на неокрепшие умы, отметает все попытки ответить, объяснить. Вадюша хлопает дверью кабинета где-то минуты через три. Ларцев еще около часа сидит за рабочим столом, пьет холодную воду мелкими глотками, думает, что надо бы купить что-нибудь успокоительное, а то даже дышать тяжело. В подъезде как всегда темно — лампочку то ли вывернули, то ли разбили, не разберешь. Ларцев не успевает охнуть, как его зажимают в углу. Вадюша. Гневный смешной шепот — он же еще и шепелявит, господи. Лицо зло кривится, идет рябью — Ларцев плывет, не пытается вслушаться, понять. Изнутри омывает жаром, колко, душно, Вадюша слишком близко стоит, за плечи держит, успел где-то набраться. Ну вот зачем он так, Ларцев же не железный, не каменный, нервы уже давно ни к черту. Чо те надо от меня, ущербный, чо ты доебался? Ущербный, да, точно, ущербный, какое удачное слово — Ларцев улыбается, упирается ладонью Вадюше в грудь. И наступает тишина. Вадюша тяжело дышит, хмурится, силится, вроде, что-то сказать, но молчит. И рук не убирает. Ларцев перестает улыбаться, сглатывает, медленно ведет ладонью вверх — у Вадюши на шее кожа чуть влажная, мягкая такая, хочется задержать руку, слегка погладить пальцами, но нельзя же. Нельзя же? Вздохнуть страшно, руки не слушаются, будто на каждой по пудовой гире висит. Но сейчас важно не бояться, важно не остановиться, пусть в любой момент и может прилететь кулаком в челюсть. Вот под пальцами уже горячий затылок, спутанные волосы. Вадюша пыхтит, как паровоз, но все еще молчит, не отпускает и не бьет. Да что же это он? Ларцев уже обеими руками тянет Вадюшу к себе, просто поближе, ничего такого, правда. Просто рассмотреть получше, что же его так перемололо, почему так плохо-то. Вадюша замирает на секунду, упирается. Вот сейчас — так тонко, что порвется, вот сейчас все исчезнет, потому что Сашенька опять все испортил, Сашенька опять оказался недостаточно хорош. Ну вот что за... А Вадюша делает шаг вперед. Обнимает так, что ребра сейчас трещать начнут, синяки будут, задушишь же! И говорит, тихо, быстро, заполошно — прямо в ухо. Я дурак что ли, по-твоему, совсем? Я не видел, как ты на меня смотришь, как морду делаешь? Что с мужиками трахаешься, думаешь, не знаю? Я бля все знаю про тебя, понял ты, все я про тебя знаю! Пидор ты! Затихает, прижимает к себе крепче, хотя куда уж. Ларцев тоже затихает, дышит через раз, в вадюшину олимпийку вцепился как в спасательный круг. Где-то на верхних этажах хлопает дверь, шум в мусоропроводе, в соседнем дворе глухо гавкает чей-то пес, за ним подхватывает еще несколько — бродячая свора, наверное. Мимо подъезда проходит шумная компания, проезжает чья-то машина. А у них на двоих — только гул в ушах и страх. Почему-то Ларцев точно знает, что на двоих. Пидор, пидор, как хочешь назови, ты только не уходи, ладно? Не уходи. И Вадюша не уходит.