Безнадежен

***

— Ну и о чем вы, мозгоправы, думаете, когда пациент из мести не хочет с вами разговаривать? Наверняка о сексе.       Это была первая фраза, которую Бен Хармон услышал от Тейта на сегодняшнем сеансе. Семнадцатилетний светловолосый парень вальяжно сидел в кресле, закинув ногу на ногу, нагловатая усмешка цвела на губах — очевидно, сегодня он решил вывести доктора из себя. Но если бы психиатров можно было спровоцировать такими высказываниями, то грош им цена, как профессионалам. Поэтому Бен отреагировал мирно, переводя вопрос на самого пациента: — А ты часто думаешь о сексе?       Лэнгдон будто ждал этого и ответил не задумываясь: — Я думаю только об одной девушке, — кивок самому себе. — Вашей дочке. Я дрочу, думая о ней, — и с придыханием: — Часто. — Мне неприятно слышать такое о моей дочери, Тейт, — голос ровный, контроль над телом не утерян. Это уже не первый выпад Лэнгдона такого рода, было бы глупо попасться на подобный трюк.       Но, кажется, Тейт уловил недовольство доктора и весь подался к нему, впитывая реакцию своими чересчур темными глазами: — Хотите знать, что я представляю? Я кладу ее на постель, касаюсь ее гладкой нежной кожи, и она мурлычет, как маленький котенок. Она девственница. А они о-о-очень легко возбуждаются.       У Хармона всегда было слишком живое воображение, а потому картина, нарисованная словами Лэнгдона, невольно встала перед его глазами. Юная девушка с длинными русыми волосами просто таяла под настойчивыми руками и губами этого парня. Сморгнув непрошенное видение, Бен задал следующий вопрос: — Ты думаешь об этом, чтобы расслабиться? Снять стресс? — Вообще-то да. Мне приходится часто дрочить, чтобы не думать о кровавых расправах. Я хочу избавиться от этих мыслей, а вы мне не помогаете, — это прозвучало даже с укором. — Сколько вы промываете мне мозг? Год? Больше? — Одиннадцать с половиной месяцев, Тейт. В прошлый раз ты говорил, что тебе стало лучше.       Парень вернулся в свою излюбленную на сеансах позу: одна рука — на спинку кресла, вторая — на подлокотник, ногу — на ногу, и снова усмехнулся. — Соврал. — Не удивлен, — парировал доктор, что-то фиксируя в блокноте. — Я думал, что беседы помогут мне стать лучше. Но этого все еще не произошло. Почему? Я безнадежен?       Тревога прозвучала в голосе Лэнгдона, как будто он на мгновение перестал притворяться, и это доктор тоже отметил у себя на листе. — Каждый человек может стать лучше, Тейт. Даже ты. Для начала следует чаще говорить правду.       Красиво очерченные губы парня капризно искривились — Лэнгдона всегда раздражало, когда его уличали во вранье, а человек, сидящий перед ним, почему-то всегда в этом был успешен. — Вы все равно не верите ни единому моему слову, доктор Хармон.       Бен уже давно понял, что Тейт — любитель вызовов, а потому не мог не спровоцировать его. — Попробуй меня убедить.       Молодой человек удивился так, как будто врач попросил его станцевать тур вальса, и, не увидев в глазах напротив лжи, недоверчиво протянул: — Вы точно этого хотите? — короткий утвердительный кивок в ответ, и парень продолжил: — Получайте. Почти семнадцать лет назад, в 1994, я поджег любовника моей матери. Пришел к нему на работу, облил его бензином и бросил спичку. Всего одну, а как горело… Потом я застрелил пятнадцать человек в своей школе. Убил геев, что жили в этом доме до вас. Представляете, — смешок, — до того, как пристрелить, я засадил одному из них кочергу по самые…       Бен кашлянул, прерывая поток подробностей. Перечень преступлений продолжился. — Я изнасиловал вашу жену. Надел латексный костюм, который вы выбросили, и трахнул ее сразу после вас. В вашей же спальне. Не обижаетесь, надеюсь? Ей вот вроде понравилось.       Хармон не знал, как Тейт это делает, но и сейчас картина была слишком зримой. Ощутимой. Вплоть до поскрипывания латекса при каждом движении. Чертов мальчишка все не успокаивался. — Я спал и с вашей дочерью. Пока вы ругались с Вивьен внизу, Вай в постели не только мурлыкала, поверьте.       Лэнгдон прикрыл глаза, вспоминая момент своей первой и последней близости с Вайолет, и Бен дал ему время на это. Тонкие шрамы на запястьях под его пальцами, нежность в каждом прикосновении, гордость за то, что ей действительно было хорошо с ним. — Было еще много, кого я убил, но это не самое интересное, правда? — пауза закончилась, поединок продолжился. — Наверное, — пробормотал сквозь зубы доктор, едва сдерживая нарастающий гнев. — Тебе лучше знать. Зачем ты убил ребят из своей школы?       Лэнгдон равнодушно пожал плечами. — Этот вопрос уже задавал один из копов после того, как меня нашпиговали пулями в моей комнате. — И все же? — ничему не удивляясь, настойчиво спросил Бен. — Я был зол. — На школьников?       Тейт даже засмеялся — так его развеселило предположение доктора. Школьники — да кому до них есть дело! — На мать. Она приказала своему любовнику убить моего брата. Задушить подушкой. А потом они сидели, как ни в чем не бывало, ели гребаную индейку, пили и обсуждали дерьмовую премьеру в дерьмовом же театре. Ненавижу.       Такого откровения от Лэнгдона еще не было, в этом стоило покопаться. Глядишь, и причины психического расстройства выберутся на свет. — Почему ты не наказал ее, а пришел с оружием именно в школу?       Взгляд парня будто остекленел, и Бен мысленно обругал себя, потому что контакт, кажется, был потерян. Опять. Но после паузы, длящейся несколько очень долгих минут, Тейт твердо ответил: — Ее я тоже ненавижу, почти так же как мать.       Ненависть к родителям и стремление все свои проблемы оправдывать их ошибками — эти симптомы были стандартными для многих пациентов психиатра, но немногие из них совершили столько преступлений. — Что тебе сделали те ребята? Травили? Били? Оскорбляли?       Парень склонил голову набок, и по одному его взгляду Бен понял, что все эти версии неверны. — Ничего. Вообще их не знаю. Мне было абсолютно все равно в кого стрелять. Я лишь хотел доказать Констанс, что никогда не буду ее идеальным сыном. — Доволен результатом? — Вполне. Мать орала довольно натурально, когда приехала полиция и убила меня. Хоть одного своего ребенка она оплакала. И теперь я здесь, застрял, как и все, кто умер в этом доме. Навечно. Но вы не думайте, почти все местные заслужили это заточение, ну, кроме вашей дочери. Она никому не успела причинить зло, доктор. Мне жаль, что она убила себя, что я не успел ее спасти.       Оба помолчали, не в силах подобрать нужные слова. Но Тейту было что сказать. Было что попросить. — Вы можете передать ей, что мне жаль? Вайолет не разговаривает со мной с тех пор, как прогнала. Я даже парня для нее хотел убить, чтобы она не была так одинока — вот так я ее люблю. Но Вай не позволила. Вы скажете ей, правда?       Бен посмотрел на часы. Время сеанса вышло уже минут семь назад, однако он никогда не торопил Лэнгдона, особенно в такие минуты откровения. Но, кажется, парень на сегодня выдохся. — Скажу, Тейт.       Доктор Хармон поднялся с кресла, взял свою папку, диктофон, пока его пациент непривычно светло улыбался, смотря куда-то в угол. — Я побуду еще немного здесь, — отстраненно, будто находясь уже где-то в другом месте. — Подожду. Вайолет же не может вечность прятаться. — Конечно.       Уже у самой двери Бен обернулся, посмотрел на парня, который уставился перед собой, будто видя там что-то особенное для себя, и сочувственно поморщился.       По дороге в свой кабинет доктор анализировал все услышанное от Тейта. Да, сегодня сеанс прошел немного иначе, чем всегда, но Хармон не знал, стоит ли об этом говорить миссис Лэнгдон, которая, конечно, уже оборвала телефон. Еще за дверью он услышал звонок и, чуть ускорив шаги, успел взять трубку до того, как Констанс отключилась. Набор вопросов, как и ответов, всегда был одинаковым, поэтому Бен почти не слушал то, что взволнованная женщина лепетала в трубку. Но через пару минут он прервал ее: — Миссис Лэнгдон, скажите, кроме Тейта у вас когда-либо были еще дети?       Удовлетворенно кивнув ее отрицательному ответу, доктор Хармон попрощался с Констанс и пообещал, что как только будут даже минимальные улучшения, он сразу же позвонит. Но они оба прекрасно понимали, что этого не произойдет.       Дело в том, что Бен никогда в жизни не был женат, и его дочери по имени Вайолет тоже не существовало в природе. Тейт Лэнгдон, единственный ребенок в семье, который попал в эту частную клинику год назад после почти удавшейся попытки суицида, уже давно жил в им самим придуманном, реалистичном, выверенном до мельчайших деталей мире, и из него он не мог, да и не хотел найти выход.       Парень, увы, действительно был безнадежен.