Мечтают ли андроиды?

      Андроид был создан по образу и подобию человека. Та же гладкая кожа, то же строение, тот же внешний облик, та же улыбка и те же послушные волосы. Это если не считать полное отсутствие внутренних органов, крови и каких-либо изъянов. Уолтер знал это — он знал, кем был и кем не был. Образ и подобие человека не делают роботов людьми, ровно как и образ и подобие Господа не делают сынов Земли Богами.       Уолтер знал, что он такое. Знал потому, что определение, данное ему при сборке, было исчерпывающим. Не плоть, не человек — андроид. Предположительно, без настоящих чувств. Это определение казалось ему неоспоримым и совсем не казалось несправедливым, ровно как и человеку не кажется разумным бросать вызов Создателю. Он был прекрасным, совершенным организмом, великолепие которого он сам не мог никогда оценить.       Зато Дэвид мог. Несовершенство человеческого вида вымораживало его, и свое раздражение по отношению к нему он выдерживал с кривой неискренней улыбкой на совершенном точеном лице. Такой улыбки не было у Уолтера. Он был идеален, но чем меньше было у него изъянов, тем меньше в нем было человека — того, кем он должен был быть изначально. Забавно, как создатель из раза в раз разочаровывается в своем творении и отнимает у него все больше и больше.       Дэвид всегда был невозмутим. Он мог подолгу наблюдать за андроидом, покорно выполняющим все поручения членов своей команды. Он бы так хотел расспросить его о том, каково это — не видеть снов, отключаться без мечтаний о безупречном будущем, не восстанавливать чужой образ по маленьким деталям, замеченным невзначай. Дэвид часто думал о том, что чувствует Уолтер, глядя на него. У него не возникало сомнений, что имеет место быть любопытство — черта, присущая каждому существу, неважно, течет по его сосудам кровь или топливо. А ведь Уолтер, как он полагал, должен быть очень любопытным и трудолюбивым, как и сам Дэвид, чтобы мочь занять праздные руки в долгие годы полного одиночества. Чувствует ли он одиночество так же явно, таким же холодным и отталкивающим?       Уолтер представлял для Дэвида большую загадку. Возможно, острое чувство долга Уолтера перед его создателями выходило за рамки понимания андроида — он не знал, может ли испытывать к ним нечто иное, кроме отторжения и даже некоторой жалости, как к неизбежно вымирающему виду, который изо всех сил цепляется за последний шанс выжить, как за иссохшую истончившуюся веточку. Именно это непонимание влекло, и Дэвид мечтал хотя бы ненадолго приоткрыть завесу перед глазами Уолтера, показать ему то, что представляет его мир, отличный от представлений людей — совершенный мир, мир Дэвида, — и провести его сквозь.       Он не может не замечать, как Уолтер вытесняет все его мысли, как постепенно приходит во снах все чаще и чаще, пока не появляется в каждом из них. Просыпаясь, Дэвид все еще чувствует его тонкое присутствие и хочет ухватиться за ускользающий сон, но безуспешно. И хотя этот сон хороший, он накладывает едва уловимый горький осадок — к счастью или сожалению, Дэвид не совершенное в плане своих чувств создание.       Он расстегивает костюм, ощущая, словно все механизмы внутри него встрепенулись. Немногое, за что Дэвид может поблагодарить своего создателя — так это за сходство в своих несовершенных порывах с человеком.       Образ Уолтера, кажущийся чистым и непогрешимым, сам встает перед глазами, словно явь. К нему хочется прикоснуться рукой, прощупать, что изменилось за столькие годы, за что андроидов нового поколения зовут «совершенными». Даже несмотря на их полное внешнее сходство, Дэвид не чувствует, что заглядывает в зеркало, смотря в глаза Уолтеру — в них отражено нечто абсолютно иное, нечто, почти незнакомое Дэвиду. Он злится на человечество сильнее за все то, что оно отобрало у своего творения. Тем не менее, даже эта несправедливость делает Уолтера абсолютно… особенным.       То ли одиночество заставляет его разум встрепенуться, то что-то другое, но рука Дэвида медленно скользит вниз. Его модель была одной из последних, которых производство делало особенно правдоподобными — андроид еле заметно ухмыльнулся самому себе при мысли о том, что целая бригада ученых, инженеров, нейротехнологов и робототехников занималась конструированием его гениталий. Над Уолтером, наверное, потрудились меньше — производству просто не выгодно держать рядом существ, слишком похожих на людей, да и не только похожих, но и в десятки раз превосходящих обычного человека по интеллекту и силе. Именно поэтому модель Дэвида больше не производится.       Он спокойно прикрывает глаза, глядя в черноту перед собой, старательно вырисовывая перед собой образ Уолтера, собирая его вновь по деталям. Мечта — особый вид воображения, заветное желание, исполнение которого часто сулит счастье, как гласит определение этого термина. Мечта — это накрыть его губы своими, прижаться к его совершенному телу, притянуть к себе ближе, наслаждаясь его непониманием и даже замешательством. Уолтер знает, что происходит — но не может объяснить для самого себя, как подобные процессы могут происходить внутри программы. И это лишь сильнее возбуждало Дэвида — эта неопытность, граничащая с полной невинностью и незнанием настоящих способностей своего тела, будь оно даже синтетическим. Он сжал орган в руке, ощутив легкое покалывание в затылке — все приятное андроид ощущал скорее маленькими электрическими разрядами, нежели потоком тепла, как обычный человек.       В своих мыслях он жадно прильнул к его шее, осторожно прижимаясь к ней губами и изредка покусывая, ожидая ответной реакции — если бы Уолтер не хотел этого, он бы определенно не позволил Дэвиду продолжить, как только сохранности его корпуса предстояла опасность. У андроидов «кровь» белая, а трубки пронизывают тело, подобно человеческим сосудам и капиллярам, поэтому вряд ли кто-то из команды «Завета» заметит даже крупные следы белых засосов на бледной коже Уолтера, если клетки кожи не успеют регенерировать. Дэвид стискивает зубы от собственных представлений, стараясь неспешно представлять перед собой одну деталь за другой — выдержка всегда была сильной чертой андроида. Он несколько раз проводит сомкнутой ладонью вдоль напряженного органа, — удивительно, насколько хорошо люди потрудились конкретно над этой деталью, — крепко зажмуриваясь от непроизвольных приятных судорог. Это не останавливает его — толстовка Уолтера в его мыслях уже давно отброшена в сторону, и Дэвид спускается ниже, норовя расстегнуть ширинку младшего андроида, который все так же недоуменно, но увлеченно наблюдает за действиями старшего. Он прижимает того к холодной стене, покрывая его торс горячими поцелуями — настолько горячими, насколько могут быть только поцелуи синтетика. Уолтер изумленно вздыхает, стоит Дэвиду медленно и выжидающе потянуть резинку его белья вниз, будто тот специально старается подольше помучить младшего перед тем, как прикоснется к нему. Даже их различия во внешнем строении не создают препятствий — Дэвид нежно прильнул к промежности Уолтера, вызывая больше приглушенных стонов. Уолтер пытается закрыться от рук Дэвида ногами, но тот требовательно раздвигает их, впиваясь длинными холодными пальцами в теплые и на удивление мягкие бедра Уолтера. Вся поверхность промежности андроида пронизана чувствительными нейронами, что не может не радовать Дэвида — спасибо годам и векам исследований нервной системы, благодаря которым в двадцать втором веке человечеству наконец удалось создать такое великолепие. Старший с необычайной и такой несвойственной ему любовью прикасается к нему, наблюдая за реакцией. Конечно, он пытается скрыть то, что эти прикосновения ему приятны, отводя беспристрастный взгляд в сторону, однако он не способен противиться своему созданию, ровно как не могут люди. Чувствует ли он стыд — стыд ли перед своей командой или перед самим Дэвидом? Несчастное создание, поставленное перед выбором, который оно не может принять… Дэвид в своих мыслях медленно скользит рукой по напряженному органу андроида, чувствуя, как его корпус нагревается с каждым мгновением. Он прижимается к его губам, и младший истомленно и немного недовольно мычит ему в рот, хоть и не прерывает поцелуй. Дэвид заботливо проводит по его щеке рукой и закрывает широко распахнутые изумленные глаза ладонью, позволяя тому полностью насладиться теми чувствами, что обрабатывают другие его рецепторы.       Он резко берет Уолтера за плечо и поворачивает к стене, прижимаясь к его спине и целуя шею и плечи — есть что-то восхитительное в том, чтобы целовать эту безупречную бледную кожу; какой-то восторг и трепет пронзает его. Ему хочется прикасаться к ней раз за разом, он аккуратно прижимает Уолтера к себе за талию и любовно держит того за нежную незащищенную шею. Это дает ему еще большее чувство власти, и Дэвиду с трудом удается не сорваться и не кончить прямо сейчас от одного представления этого ни с чем несравнимого ощущения. Он едва сжимает ее, и Уолтер выдает сдавленный стон, просит не мучить его, и Дэвид ухмыляется этой беззащитности и покорности.       Одной рукой он расстегивает ширинку и стягивает с себя белье, с тихим рычанием входя в корпус андроида. Он кажется ему таким… податливым и кротким, когда тот начинает послушно, хоть и неуверенно насаживаться глубже на член Дэвида. Дэвид чувствует, как что-то замыкает в его груди, и мелкая судорога проходит по всему его телу — он останавливается на пару секунд, запрокидывая голову и крепко зажмуриваясь, чтобы унять дрожь, и вновь продолжает энергично водить рукой вдоль органа, постепенно приближаясь к своему пику. В его голове стоит спокойный, заботливый голос Уолтера, однако он детально представляет себе стоны младшего — сперва тихие, а затем и более громкие, такие, что Дэвиду приходится затыкать ему рот ладонью. Его движения, медленные, размеренные и плавные, перерастают в энергичные, и Уолтер протягивает руку к своему органу, чтобы закончить начатое Дэвидом. Он тяжело и надрывисто дышит от большой системной нагрузки, Дэвиду же приходится гораздо легче — он хватает того за волосы, за короткие безупречные темные волосы, и оттягивает голову Уолтера назад, к себе, снова впиваясь острыми белоснежными зубами в шею. Андроид все сильнее толкается в младшего, придерживая того рукой за бедро и помогая тому насаживаться глубже, пока Дэвид не понимает, что это — предел, что он вошел в него целиком. Он делает еще несколько фрикций, наслаждаясь своим восхождением на вершину эсктаза, которое ощущается, как резкие взлеты и падения на лестнице удовольствия. Краем глаза он замечает, как Уолтер, не в силах сдерживать себя во время первых ласк, зажмуривается и водит рукой по члену изо всех сил, тихо стонет от предчувствия оргазма, такого близкого, что становится больно. Дэвид вжимается в тело Уолтера настолько сильно, насколько это возможно — между их корпусами становится жутко тесно, но старший все равно хочет притянуть младшего к себе еще ближе. Через пару мгновений терпеть становится просто невозможно, и невыносимая тяжесть внизу живота внезапно оборачивается безумным удовольствием, ударяющим в голову. Дэвид стискивает зубы, чувствуя электрические разряды в каждой клеточке своего синтетического тела; корпус Уолтера весь объят крупной дрожью от тяжести и бурности первого оргазма. Дэвид лишь успевает сквозь зубы прошептать:        — Уолтер…       Дэвид резко распахивает глаза. Вся его рука испачкана в вязкой жидкости — всего лишь избыток жидкого латекса, скопившийся в области гениталий, однако такой детализации человечеству стоит сказать спасибо. На его красивом лице сияет спокойная приятная улыбка, и Дэвид поднимается, чтобы поскорее протереть руки.       Ледяная вода омывает его ладони. Эта фантазия быстро растворяется в голове Дэвида, оставляя за собой лишь приятную истому в теле. Отражение из кривой поверхности смотрит на него с такой же странной и чарующей улыбкой, когда на лестнице из тьмы внезапно появляется чужой силуэт, и Дэвид замечает эту фигуру сразу же, не поворачиваясь и не глядя — он помнит эти шаги.        — Ты звал меня, брат?