5 reasons

Всё началось с запутавшихся в волосах пальцев и запутанных до безобразия в голове мыслей. Мы никогда не предохранялись, никогда не ставили на предохранитель, но всегда охраняли то, что было дорого сердцу, не позволяя чужим ножам бередить наши продрогшие души. Мы целовались на людных перронах и плакали на коленях друг друга на заднем сидение машины поздно ночью, мы никогда не видели хотя бы капли лжи в глазах друг друга и больше всего ценили нашу искренность, как последнее и ценное. Единственное. Это было единственным, что у нас нельзя было отнять, единственным, которое мы хранили, покуда мы могли беспрекословно клясться о том, что миру у нас нашей любви не отнять. Не в этот раз. Всё началось с долгих и мучительных взглядов, мы познакомились в книжном магазине, ты помнишь, Тайлер? Я работал консультантом, ты не решался подойти ко мне, потому что ты не мог выбрать между Хемингуэем и Оруэллом, у тебя в руках был Бредбери, а спрашивал ты абсолютно о другом, в смятении умудряясь коверкать имя Достоевского. Ты всегда после этого говорил, что никогда не читал его, но в те волнительные минуты тебе больше нужнее было подойти ко мне и спросить у меня про любимый чай и какая книга была прочитана мною первой. Я помню, как забавно дрожали твои руки. Ты не боялся и ни разу не спрятал взволнованные чернильные глаза, - я точно помню, что это было тем, что я полюбил в тебе первым. Твои глаза - моя первая причина полюбить тебя ещё раз. Я знал, что ты никогда никому не рассказывал о тех вещах, что ты рассказывал мне, ведь ты так часто твердил о том, что всё это значит для тебя слишком много, что я не мог не запомнить каждое из слов, не мог не понять своей до этого одурманенной влюблённостью головой, что это и правда имеет самое большое значение во всём чёртовом мире, пока ты говоришь мне это, пока ты делишься и так бесстрашно отрываешь от себя части своей покорёженной души. Твоя мама умерла, когда тебе было пятнадцать, потому что самолёт, в котором она летела, заминировали террористы, и тот случай заставил тебя навсегда поклясться быть тихим в своей вере, и не потому что ты не был мусульманином, нет, потому, что ты подумал, что иногда религия читается другими вокруг как нечто безумно опасное. Верить в Бога и умирать для него стало для тебя чем-то вроде запретной темы для рассуждений вслух, однажды ты признался мне, что не молился после этого долгое время, и тебе пришлось сильно переосмыслить всё, для чего нам была вера в Бога дана. Ты очень сильно сомневался в нём, и это подтолкнуло тебя к плохим решениям в жизни: ты нарочно причинял себе боль, нося резинки на запястьях, ты начал ходить по вечеринкам, чтобы алкоголем заливать все раны, безмерно оставленные горем, но от спирта они только кровоточили и более чем - болели куда сильнее. Нет муки страшнее, чем боль от одной и той же глубокой гниющей раны. Чем больше ковыряешь корочку, тем сильнее остаётся шрам - вот что ты вынес из этого урока. Твоя искренность - вторая причина, по которой я бы снова хотел услышать твой голос. Когда я в первый раз услышал, как ты играешь на пианино, мне показалось, что моё сердце перестало надлежаще работать. Это было единственной вещью, которую я мог слушать день и ночь, и я всегда просил тебя петь мне, петь мне, петь, петь, петь: петь перед сном, петь со мной в душе, в машине, петь мне поздно ночью, рано утром, потому что твой голос – исключительная вещь, которую я мог слушать без остановки. Что бы ты ни делал, что бы ты ни говорил, каким бы он ни был - сонным и хриплым после сна или, может, высоким и сиплым после долгого пения, я всегда терял себя, когда слушал его. Первой песней, что я услышал от тебя, была «Truce». Ты знал, как разбить моё сердце, потому что это было тем, в чём я нуждался тогда, потому что всё в моей жизни шло под откос. Моя бабушка сильно заболела, и я проводил с ней много времени, я потерял свою работу в книжном магазине и мне пришлось уйти из колледжа, потому что все деньги я тратил только на помощь своей семьей, потому что это было единственным, что было у меня тогда. И ты. Был ещё ты. Примирение было нашей молитвой. Ты сказал, что, что бы ни случилось, ты всегда будешь рядом. Ты всегда будешь рядом. Я без подоплёки пообещал попытаться снова, я слушал твой голос, твои пальцы - они точно издавали музыку. Твои пальцы касались клавиш, и я слышал, как под ними рассыпались миллионы созвездий в буре аккордов и нот, разбиваясь на миллиарды атомов в пыльном воздухе и собираясь в твоём голосе – таком близком и светлом мне. Я знаю, что все атомы когда-то были одинокими звёздами. Может поэтому твои песни всегда звучат так печально? «Ты умрешь, но сейчас твоя жизнь свободна, - рассказывала историю твоя музыка. - Гордись тем, что, несомненно, умрёт». Твой голос определённо третья причина ещё раз позвать тебя за собой. Когда мы впервые поссорились, это было страшным ударом. За полтора года отношений мы никогда серьёзно не вздорили, но тогда что-то пошло определённо не так. Ты обещал мне, после долгих споров, спустя полгода с нашей встречи в книжном магазине, ты пообещал снять резинки, ты пообещал больше никогда не пытаться заглушить свой кричащий разум. Я просил тебя: выплёскивай бурю на меня, потому что мне не страшно, потому что я готов принять удар на себя, потому что я готов разделить всю твою боль с тобой, потому что я готов сделать всё, если дело касается тебя. Ты обещал мне. Я хотел разделить хотя бы четверть твоих страданий, чтобы тебе не было так страшно и одиноко. Ты никогда не был одинок, Тайлер. Ты пришёл домой пьяный, и на твоей руке были синяки и царапины. Ты сказал, что был пьян, что подскользнулся, проехался по земле, сказал, что это всё случайность, но, Тайлер, я знаю твою ложь. Ты не умеешь врать, с чего ты вообще взял, что ты можешь лгать мне? На твоей груди экран, я сканирую твою голову как рентген, и я почти сразу же поймал твои пальцы за расковыриваемым кутикул, я поймал твои глаза за стыдом, я поймал твои губы за обманом. Ты сказал, что это незнание во благо, но на деле ты просто боялся. Ты не хотел меня ранить, но тебе не было куда идти, некуда бежать. Улица так опасна и холодна. Я бесконечно был твоим домом. И ты просто не мог собрать вещи и уйти, как ты всегда это делал, ты не мог покинуть этот дом, потому что я стал не просто твоей спальней, кухней и прихожей. Я стал твоей могилой, склепом, я стал твоим чистилищем. Мы никогда не ссорились, мы никогда не позволяли окружающему миру ранить нас, мы защищали друг друга, хранили, оберегали, закрывали грудью друг друга и были готовы убивать друга за друга. Но буря разнесла нас не извне, она поселилась внутри, затаился за оградами рёбер и вырвала лёгкие из грудной клетки. Мы молчали ровно тринадцать дней и восемь часов. А затем были слёзы и прощение, потому что самая большая глупость, которую мы могли совершить, это потерять друг друга из-за глупости, потому что самая страшная ошибка, которую мы могли совершить, это не вернуться назад. Мы были честны друг с другом, и я знал, что ты всегда придёшь на порог моей души, ты всегда знал, что я впущу тебя. Я просто не мог не понять тебя. Я просто не мог оставить стоять тебя здесь на холодной земле одного после миллиардов лет в разлуке со светом будучи звездой. Твоя преданность – четвёртая причина впустить тебя внутрь моей головы ещё раз. В моей голове мы всё ещё вместе. В моей голове мы были вместе до последнего. Всё началось с флирта на узком диване в захламлённой пьяными людьми гостиной. Не было смущённо отведённых глаз, не было дрожащих от лёгкого волнения вспотевших ладоней, не было сбивчивого и наивного «У вас есть ещё один экземпляр Сэлинджера?». Всё началось с прикосновений к внутренней стороны кисти, с плывущих под градусом взглядов и вопросов о том, что она больше любит – кантри или инди. Ты познакомился с Дженной на вечеринке, потому что я разрешил тебе ходить на вечеринки, потому что я доверял тебе, и ты всегда возвращался домой, чтобы вернуться ко мне. Но в ту ночь тебя не было, и я почувствовал первый раскол – я не видел твоих глаз. На следующее утро и день, ты пришёл только вечером, и почти не говорил со мной. Ты словно стал призраком в довольно пустой квартире. Ты сказал, что у тебя похмелье, и ты хочешь спать, и я не донимал тебя, потому что я правда понимал. Я подумал, что ты будешь честным со мной в любом случае. Я подумал, что нет причин не доверять тебе в этот раз. Но когда ты снова встретился с Дженной, когда вы целовались с ней на заднем сиденье машины, где ты проливал свои колючие слёзы на мои колени, я впервые осознал потерю искренности. Ты соврал мне. Ты сказал, что она просто твоя общая знакомая с Марком. Ты сказал мне, что вы познакомились на вечеринке, но не виделись более. Я знал, что ты встречался с ней каждый вечер. Я думал ты уходил в библиотеку, но ты боялся, ты врал мне, потому что я был настолько дорог тебе, насколько ты не хотел разбивать меня на кусочки, но во мне было уже с пару трещин. Потенциально невыполнимо. Парадоксально и глупо. Третья пошла, когда я перестал слышать твой голос. Ты не пел мне несколько дней, а затем и недель, я предлагал тебе поиграть вместе, но ты говорил, что тебе нужно встретиться с Дженной. Ты не скрывал того, что вы часто гуляете и, возможно, глубоко внутри надеялся, что я всё и так понял, что я уйду молча, не плача, не разбиваясь на осколки, но Тайлер, ты должен был видеть меня. От твоей преданности остались только воспоминания. Пустые слова похожие на незаполненный нотный стан, лежащий сбережёно на твоём синтезаторе. Твоя любовь была похожа на бурю, которая захватывает всё с собой, которая сберегает тебя гуще событий, которая защищает тебя даже в круговороте смерти, которая не позволяет тебе задохнуться, пока не выкинет тебя за пределы торнадо. Твоя любовь была смерчем и самым тихим тайным утром, когда ты рассказывал мне свои стихи в сонном мотиве, я слушал мелодию твоего голоса, я рисовал твои образы на запотевшем стекле умирающего сознания, и ты был самым прекрасным призраком, за которым я гнался, не имея ни карты, не направления. У меня никогда не было запасного плана «Б». Потому что ты всегда оставался «А». Твою любовь нужно было заслужить, ты дарил её бескорыстно, честно, без подоплёки. Ты никогда ничего не просил у меня взамен, даря своё тепло, ты никогда не ждал ответной любви, потому что это был ты – такой, каким я тебя любил. Каким я тебя встретил поздно вечером в книжном магазине на углу Уолтер-стрит. И я готов был возвращаться к тебе день и ночь, после месяца молчания или после бессонных ночей в разговорах, я готов был приходить на твой порог после ссор и после полуночного счастья, потому что, Тайлер, ты распахивал свою душу настежь мне тоже. Ты не боялся, что я не закрою дверь за собой. Ты закрыл дверь перед моим носом первым. Потому что мы не выбираем того, кого нам любить и к кому остывать. Я видел как ты сверкаешь рядом с ней, и это было моим примирением. Когда ты находишь спокойствие после мучительного истязания, когда концы бичей становятся мягче, всё последующее кажется сном умирающего сознания - мягким и сладким. И с тобой всё теперь будет иначе. И со мной всё теперь будет не так, как раньше. Я знаю, ты не расскажешь ей про маму и про песню под названием «Truce», потому что некоторые ключи подходят только к одной замочной скважине. В моей груди покоится безобразно взломанный замок, потому что единственный ключ, который к нему подходил, был в твоих руках. Я видел, как ты топил его в пруду. Твоя любовь – самая сильная и беспомощная, самая безумная и молитвенная, – пятая причина не любить тебя никогда и вовсе.