гори, костёр

Будить новичков водичкой в лицо в первый день было традицией, которую Слава с Замаем придумали прошлым летом. Слава тогда был ещё достаточно импульсивной и недоразвитой версией себя нынешнего, будто огрызком карандаша, ощетинившимся ёжиком; когда какой-то жирный еблан, который слился уже на следующий день, откровенно послал нахуй Чейни, пришедшего его будить, он с чего-то нереально оскорбился и, схватив с ближайшей тумбочки стакан с водой, вылил на него всё до последней капли. С нормальными пацанами, конечно, обходились не так жёстко, ограничиваясь несколькими брызгами в лицо, от которых они тут же вскакивали, как ошпаренные (хотя по температуре, вроде бы, обычная вода из-под крана). Славе, привыкшему вскакивать в шесть-семь утра, это их полубезумное состояние «что-где-как» и выпученные глаза жутко нравились, и в то утро он вызвался добровольцем. Конечно, самой проблематичной была комната сопляков — в смысле, пацанчика в очках, героя-пловца, который и так от природы был донельзя пучеглазый, пухленького математика и двух ничем ему не запомнившихся ребят. Поднимать водой пришлось только Мирона и Лёшу, причём первый выглядел до ужаса ошарашенным и сел на кровати так быстро, что они со Славой чуть не стукнулись лбами. После того, как его взгляд стал более или менее осознанным, его щёки тут же залились лёгким румянцем — Слава так и не понял, из-за чего именно. Зарядка прошла просто охренительно. Дядь Вася, местный физрук, в течение года работавший в детском доме неподалёку от лагеря, Славу приветствовал дополнительным кругом вокруг поля — за то, что тот резко сменил свой маршрут после того, как заметил в кустах неподалёку знакомые разноцветные ушки и белую шёрстку. Это был Чечил, котяра, проживавший при лагере, и бывший другом Славе вот уже три года. Ходили слухи, что на самом деле он был питомцем прежнего директора лагеря, и звали его Черчиллем, но «р» выкинули за ненадобностью, когда директор сменился, а сам кот стал общественным достоянием. Дядю Васю чем-то неимоверно оскорбило то, что Слава посчитал нужным сперва поприветствовать старого приятеля и почесать ему животик, а только потом продолжить путь по вытоптанной сотнями детишек дорожке вокруг стадиона. После наиплотнейшего завтрака, когда все возвратились в корпус и собрались в общей комнате, Юля, успокоив их галдёж, объявила: — Сегодня, по традиции, устраиваем КВН. — А Кругосветку? — тут же встрепенулся Слава. Юля одарила его взглядом «А Кругосветку в жопу себе засунь», но ответила вполне чинно: — А Кругосветку заменил КВН. Иногда всё очень просто, Слав. И всё-таки не нравилось ему то, что делали с лагерем. Ну вот совсем. Может, всё это потому, что с возрастом спадает какая-то радужная пелена, не позволявшая ему с трезвостью оценить действия администрации. В каком это лагере не делают названий отрядов и девизов? Куда делся спортивный час каждый день? Зачем им тихий час по два часа? Лагерь-то Слава любил. Когда он приезжал сюда в первый раз, ему было около одиннадцати, и тогда не было ни отрядных интрижек, ни долбоёбов на понтах, ни алкахи и провальных попыток секса — и он всю эту грязь убирал, как дятел, лечащий лес тупой долбёжкой, если только мог. Потому что он её мог найти и за пределами лагеря, ну вот честно, посмотрев хотя бы на собственных одноклассников, а здесь собирался поддерживать атмосферу стремительно исчезавшего, отдалявшегося детства. Хочется бухать и трахаться — валите отсюда, вот и вся сказка. Может, он даже пытался играть в романтика. Может. Юля пустилась в пространные объяснения того, как все вожатые сейчас спиздят шутеечки из интернета и поставят по ним сценки, а они, как самый старший отряд, должны придумать что-нибудь своё, чтобы покреативнее (и повыёбываться, творцы типа). Славе тема с КВНом всегда казалась самой тухленькой из всех возможных. Вот лень им было нормально Кругосветку устроить, не? Обычно КВН, как и сказала Юля, превращался в монотонный полуторачасовой фарс с анекдотами, над которыми ещё в СССР перестали смеяться. Он в нём участвовал три предыдущих года и, если честно, больше не собирался. Вместо того, чтобы пытаться обработать её болтовню, он начал блуждать взглядом по комнате. Место на подоконнике было в этом плане очень выгодным: сидишь себе, смотришь на всех сверху. Большинство ребят разместилось на ковре; девочки сели либо в позу русалочки, либо в турецкую, либо вообще легли на живот, а вот старенький потрёпанный диван, как последние пидоры, занимали одни только пацаны. Грузный Максим забил своей тушей единственное кресло. Чейни в корпусе не наблюдалось — он отчалил ещё после завтрака, чтобы передать в руки родителям девочку, которой вчера поплохело на дискотеке. Отряд не заметил потери бойца — ни Чейни, ни девочки; если честно, то их и так было дохуя, раза в полтора больше, чем пацанов, и все они всё ещё были для него одной большой серой массой. Он знал, что к концу смены будет знать каждую из них в лицо, а может, и замутит с кем-нибудь. Вот одна поймала его взгляд — коротенькие волосы, выкрашенные в рыжий, странная форма глаз, вся маленькая, как мышка. Славе всегда нравились такие — с ними он мог изображать из себя рыцаря. А пацаны — а что пацаны? С пацанами, конечно, проще, чем с девчонками, у них обыкновенные иерархические понятия. Позиционируешь себя как лидер — им и будешь. Славе лидерство было не нужно, но роль шута с тузами в рукаве он на себя с удовольствием примерял. В этот раз ему, вроде бы, повезло, и откровенно стрёмных дрочил с Трэшерами и вейпами в отряде не было, хотя и интересных людей было совсем немного. Замай, Букер, Максим ничего так, Владик, Сашка… Мирон. Которого, кстати, тоже тут не было. И какого хуя? Он ещё раз внимательно оглядел комнату, прошерстив взглядом все углы в поисках русой макушки. Нет, глухо, его реально не было. Вот его соседи по комнате — пухляш, очкарик, двое друганов, а сам он как в воду канул. Тут вариантов всего два — либо в комнату упёрся, либо по дороге в корпус сбежал куда-нибудь. Вот ведь хитрый сукин сын. Слава, может, тоже хотел бы сейчас где-нибудь с Чечилом на поле отвисать, а не сидеть в душном корпусе в компании комаров и Юли. А Мирон… да. Он смешной. По виду такой неврастеник, что Слава только из чистого любопытства выкинул с ним шутку, чтобы посмотреть, как отреагирует, а тот взял и удивил его. Не стал орать или обижаться, только странно попыхтел носом, а к концу дня уже спокойно рядом с ним стоял. Слава таких, как он, знал — маменькин сынок, неженка, ботаник, да только было в нём что-то ещё. Запрятанное. Искорка, огонёк. То, что ему, Карелину, сама судьба предлагала вытащить наружу. Он ещё посмотрит, подумает. Может, расщедрится и возьмёт мальчишку под своё крыло, покажет ему дивный новый мир. Но сейчас его нужно было привести обратно в корпус, если только он не в комнате, потому что жарища на улице стояла невыносимая, а ему не хотелось, чтобы бедняге сильно припекло башку. Но и самому вставать с подоконника не хотелось, хоть убей. Тогда-то ему в голову и пришла блестящая идея. — Макс! Макс! Псс-т! Он честно попытался позвать его потише, но как раз в тот момент Юля сделала неожиданную паузу, и поэтому услышали его буквально все. — Слушаем тебя, Слава, — как-то даже чересчур добродушно сказала Юля. — Да это, того, — повёл он плечами. — Мирон пропал. Ну, который… — В бассейн с твоей помощью упал, — продолжила она за него, обводя глазами ребят. — И правда пропал. Вот ж ведь… А Макса ты зачем звал? — Так он желание мне вчера проиграл. Думал, попрошу его сходить поискать. Макс тут же довольно активно запротестовал, потому что никто, в общем-то, не хотел выходить на улицу в такую жару, и это было справедливо, но желание проигранное справедливее, и вообще, Максимка, может, он в комнате у себя сидит, сходи и проверь. В итоге Максу пришлось сперва тащиться к Мирону в комнату, а затем (потому что его там, естественно, не оказалось) и на улицу, где он, скооперировавшись с Чейни, который как раз шёл от КПП обратно к корпусу, таки отыскал его где-то возле футбольного поля. После того, как все снова оказались в сборе, а пиздюли были вставлены — Мирон снова выглядел слегка красным, и Слава снова не понял, отчего, от жары или от смущения — тема разговора вернулась всё к тому же ненавистному КВН. Он немного поёрзал на подоконнике, потому что жопа затекла от всего этого, и несколько минут понаблюдал за Мироном, которой решил подпереть спиной стенку, подтянуть колени в груди и слушать, хлопая на удивление длинными ресницами. После этого он сменил позу так, чтобы его щека упиралась в заляпанное стекло окна, и тут же вырубился.

***

И всё-таки он совсем чудной был, этот Мирон. Слава с Замаем стояли под небольшим козырьком за жёлтым корпусом, на том маленьком клочке земли, что был покрыт цементом; дальше оттуда начинался лесок, который затем переходил в футбольное поле. И сейчас Слава этот самый лесок разглядывал, стряхивая вниз пепел с сигареты. Он ещё помнил, как позапрошлым летом одна довольно сумасшедшая дама, с которой у него по не самой ясной причине начались тёрки ещё в начале смены, ворвалась в их комнату и, схватив первое, что увидела — шампунь на столике — выкинула его прямо в окно, и в итоге он улетел в этот самый лесок. В голове лениво плавали, словно медузы, мысли: а если этот горемычный шампунь ещё лежал где-то там, среди невысоких деревьев? Пойти и проверить, что ли? От сомнительных размышлений его отвлёк скрип оконной рамы. Он тут же встрепенулся и бросил сигарету на землю, наступая на неё подошвой разношенных сандалий. Да, сказал Чейни, что бросил, но он, наверное, уже два лета как бросил. Да кому вообще эти сигареты мешают? Вот алкоголь — да, можно стать неадекватным мудилой, а сигареты — это так, просто, и ебать никого не должно. Замай, который, в отличие от него, стоял лицом к источнику звука, выглядел не слишком-то встревоженным. Слава-то всё чисто на рефлексах сделал, потому что обратно в город реально могут отправить, а он успел заметить, что это не Юля выглянула из вожатской, а — он оборачивается — Мирон. Вот ведь пидор. Слава ещё даже до половины не докурил. Мирон делал что-то совершенно непонятное. Посмотрел на них, моргнул пару раз своими глазищами, а потом положил на подоконник подушку и так на неё и лёг. Умный парень. — Который час? — негромко спросил у него Слава, забирая сигарету у не особо сопротивляющегося Замая и затягиваясь. — Полчетвёртого примерно, — ответил Мирон. — А что, удобно так лежать? Тот только утвердительно промычал в ответ, устраиваясь на подушке поудобнее и закрывая глаза. Слава понял, что снова на него смотрит. Даже как-то странно; да, он часто засматривался на чужие лица, особенно в метро, но обычно это были только девушки — особенно интересные даже зыркали ему в ответ. В лице у Мирона тоже было что-то такое странное, — то, что Слава всё никак не мог ухватить. Его пушистые ресницы, которых, опять-таки, вообще не должно было существовать, совершенно не сочетались с его чересчур длинным носом, и губы были какие-то ассиметричные, но всё-таки что-то такое было. Или это Славе просто голову припекло, как он и предсказывал. — Чё, Андрюх, пошли мой шампунь искать, — сказал он неожиданно для самого себя, просто чтобы выдернуться из этого странного настроения и потока мыслей. Замай, давно уже забравший у него сигарету, сделал последнюю затяжку и кинул бычок куда подальше. — Это ты куда собрался? — спросил он, абсолютно не удивлённый тем, что Слава вдруг ни с того ни с сего позвал его на поиски пропавшего шампуня. Годы дружбы, как-никак. — Да он где-то здесь, — неопределённо кивнул он на лесок. — Ну пошли, чё, — пожал плечами Андрей. Мирон, приоткрыв один глаз, молча наблюдал за ними. — Бывай, братан, — зачем-то сказал ему Слава и спрыгнул с цемента на сухую, потрескавшуюся землю.

***

Пока они блуждали по леску, Замай начал что-то рассказывать про какую-то девчонку, — то ли Соню, то ли Диану, и Слава понятия не имел, почему запомнил два совершенно разных имени, — а он отключился от мира настолько, что обнаружил, что Андрюха решил взять дело в свои руки и действовать только перед самым КВНом. Перевод: он реально решил пойти и специально сел рядом с Соней-Дианой, хотя они с Букером ещё в обед распланировали, что все вместе всю эту фантасмагорию прогуляют. В итоге прогуливать им пришлось вдвоём, и это было довольно уныло, потому что, ну, да, Букер — унылый чувак с унылыми рассказами про какую-то бабу, которая отсосала кому-то там прямо где-то там после того, как он сделал ей что-то там — ладно, возможно, еблан с Трэшером и вейпом в его отряде был, и это — Федя, но Слава давно с ним свыкся. Иногда с ним было прикольно позависать, но точно не наедине. Они почти дошли до розового корпуса, того, что для малышни, и остановились возле детской площадки. Букер уже переключился на какую-то охуительную историю с зимней вписки, а Славе было настолько похуй, что он готов был вытащить из штанов член и прямо ему показать, до какого ему уровня всё равно, но приходилось только неопределённо хмыкать в ответ на его «ну и ща охуеешь, бля, кальян мы забивали…». Сосредоточиться пришлось на окружающем: заржавевшей горке, качельках под старой корягой, баскетбольной площадке с одним-единственным кольцом, и тем без сетки — там, на бордюре, сидела одинокая девичья фигурка и чертила что-то палочкой в пыли. Судя по вполне обозначившейся груди, это был кто-то из его собственного отряда. Приглядевшись повнимательнее, Слава понял, кто именно: девчонка с крашеными рыжими волосами. Саня, что ли. Она выглядела так, словно сошла с картинки, ну вот тютелька в тютельку: её непринуждённая поза, прядка волос, упавшая на лицо, острые коленки, аккуратный комбинезончик. Если бы не мандёж Букера про блейзеры, Слава бы совсем выпал из реальности, пялясь на неё с какой-то непонятной смесью эмоций. Это был бы такой момент, когда застываешь, как таракан в янтаре: вроде бы видишь всё через красивый цветастый калейдоскоп, а вроде бы и намертво застрял. — И, короче, в сентябре на гиг его сгоняем в Ионотеке. Если хочешь, подтягивайся, потом бухать пойдём… Да, дурацкий сегодня был день.

***

Когда он, весь взмокший, вышел на улицу перекурить, небо уже обсыпало звёздами. Вот что ему ещё нравилось в лагере: фонари вдоль дорожек светились настолько тускло, что, считай, их почти и не было, и становилось видно всё, что постоянно было скрыто смогом, облаками и засветкой большого города. Засовывая сигарету в рот, он чуть не проглотил её, как дебил, потому что споткнулся о какой-то камень, засмотревшись в небо. Курить обслюнявленную сигарету было не очень приятно, но можно. Он остановился у фонтанчика, который выключили на ночь несколько часов назад, и на автомате нашёл Большую медведицу. Прохладный ветерок был приятной альтернативой душному дискотечному залу, где он только что отпрыгал свою часть под четыре песни подряд. Чуть поодаль он вдруг заметил сгусток теней и, если честно, обосрался на секунду, пока не понял, что кто-то просто-напросто сидит на скамейке. И он даже знал, кто. — Привет, братишка, — поздоровался он с Мироном, который бездумно смотрел куда-то в сторону фонтана. — Сзади тебя кто-то стоит. Тот завис на секунду, пытаясь понять, о чём он, а потом вскочил со скамейки, как ужаленный. — Что ты… блять! — он в сердцах пихнул его в плечо, как только понял, что сзади него ничего, кроме розовых кустов, не было и быть не могло. Слава не выдержал и от души заржал. — Да прости, прости, прости, — поспешил извиниться он, когда стало понятно, что Мирон это смешным не находит. — Просто чувак, бля, ты бы себя видел. — Я сейчас тебя в фонтан толкну, — последовал угрюмый ответ. — Ну, должен же я оплатить долг. Когда Мирон не ответил, только скрестив руки на груди и сев на бортик фонтана, Слава добавил: — Прости за вчерашнее. Реально. Он только поджал губы — поджал, наверное, Слава в темноте всё равно не слишком много видел — и едва слышно буркнул: — Забей. Слава плюхнулся рядом с ним, и он заметно напрягся — свёл узкие плечи и отодвинулся в сторону на пару сантиметров. Слава решил великодушно не обращать на это внимания и вместо этого протянул ему дотлевавшую сигарету, от которой осталась последняя сладкая затяжечка. — Будешь? — Нет, — последовал короткий ответ. — Почему? — Не курю. — Уважаю, — пожал плечами Слава и докурил всё сам. Потом бросил бычок в фонтан, и Мирон неодобрительно цокнул. — Ну, а чего такого-то? — Мог бы и в кусты. — А чего ты доебался? — Это ты до меня первым доебался, — мгновенно ощетинился Мирон. — Справедливо, — немного подумав, спокойно ответил Слава. — Прошу прощения. Тут Мирон встал, отряхивая задницу от чего-то непонятного. Даже при взгляде снизу вверх Славе он казался пиздец каким мелким. — Я обратно, — зачем-то известил он его. — А я тут посижу, — дружелюбно известил его Слава в ответ. — Принесёшь мне ватрушечку со второго ужина, как друг? — Вот друзей своих и проси, — выдал Мирон и тут же отчалил, развернувшись на пятках. Слава чуть-чуть посмотрел вслед его тёмному силуэту, быстро исчезнувшему на пути к основному корпусу, и пошарил в карманах в поисках пачки. К его неприятному удивлению, она оказалась совершенно пустой; он повертел её в руках, посмотрел на серенькие буквы «Максим Классический» на красном фоне и, замахнувшись, отправил её прямо в кусты, как и велел Мирон. Да, чудик, — он эту мысль за сегодня уже сто раз так и эдак обдумал. Вроде бы мягкая тушка, ботаник новомодный, а недоглядишь — и ужалит. Есть это самое колкое и у него в глазах, и во всей его позе, и Славе до жути хотелось это всё до конца осмыслить и понять. Мазохист, хули. Он ещё раз нашёл Большую медведицу, потом — Полярную звезду. Из кустов, в которые он так бесстыже намусорил, донёсся одинокий стрекоток сверчка. И вдруг на сердце у него стало легко-легко, и он фыркнул себе под нос, опуская взгляд. Потому что звёзды были там, далеко, холодные и неумолимые, а он — такой маленький, далеко внизу, на какой-то крохотной планетке — он был ещё тёплый, и молодой, и полный жизни. Прямо как сверчок, или розовый куст, или Букер, или Замай, или рыжая девчонка, или Мирон. И это ощущение он не променял бы ни за что на свете.