Puppies are growing up

Сынгван готов отгрызть себе руки – рвать зубами жилы, вены, всё, что угодно - лишь бы не испытывать этого желания дотронуться до Хансоля. Или отмотать время назад, когда не было этого напряжения между ними, когда всё было невинно и очень хорошо. И касаться можно было почти везде и когда захочешь. Мало того – Хансоль хотел этого сам. Он подставлялся под руки, запрокидывал голову назад, чтобы ладошка Сынгвана зарылась в кудри над лбом, притирался рядом, грел своей щекой голую кожу на плече. Улыбался безмятежно и светло. Хансоля в детстве было так много, что Сынгван иногда очень уставал от его внимания и устраивал истерики. Вместе с Хансолем они играли, учились, гуляли, ходили на те же детские праздники, пытались успевать друг за другом в одинаковых секциях. Регулярно оставались ночевать в домах друг друга. Хансоля было очень много. Хансоль не хотел дружить ни с кем, кроме Сынгвана, поэтому всю свою теплоту он изливал на единственного друга, и этого было слишком много. И в какой-то момент Сынгван захлебнулся в нём. Потерялся. Растворился. Перестал существовать как «Бу Сынгван» и превратился в «Я и Хансоль». Хансоль, Хансоль, Хансоль. Всю жизнь Хансоль. Хансоль с кудряшками медового отлива на свету и чайного цвета глазами, который никогда не плачет и не хнычет, ничего не просит и предпочитает сидеть в тишине. И Сынгван, который носится вокруг притихшего Хансоля и говорит, говорит, говорит, кричит, поёт, что-то рассказывает, ерошит волосы то ему, то себе, наизнанку выворачивается, чтобы Хансоль хоть немного улыбнулся и поиграл вместе с ним. А Хансоль только улыбнётся как-то грустно и подсядет к утомившемуся Сынгвану под бок, положит голову на его плечо, и тихо, очень тихо начнёт рассказывать что-то своё. В детстве они были умилительными. А выросли невыносимыми. Хансоль теперь не застенчивый мальчик, у которого дом-школа-секция-дом. Хансоль теперь душа любой компании, ему все двери открыты, и за каждой из них его ждут с распростёртыми объятиями. Хансолю любое море по колено, стоит улыбнуться и прикрыть чайные глаза густыми ресницами. И с Сынгваном он теперь больше из вежливости, по привычке, потому что общие игрушки стали совсем старые, а из совместного у них, по сути, вся жизнь и больше ничего. Они больше не у-ми-ли-тель-ны-е. Все тихие разговоры – ни о чём. Пустые. Никакой в них тайны и загадки. Хансоль изучен вдоль и поперёк, но сидит такой чужой и будто бы ждёт, когда уже Сынгван начнёт орать и можно будет уйти и закончить с этой дружбой. А Сынгван мечтает отгрызть себе руки, чтобы ни в коем случае не протянуть ладонь и не дотронуться до кудряшек на бледной шее. Хансоль больше не поймет. Не подставится под его ладонь, не прикроет глаза и улыбаться точно не станет. Максимум вежливо или не очень скинет руку и одними глазами спросит: «Ты чего?». У Хансоля теперь друзей много, выбирай, кого хочешь, обнимай кого хочешь. Сынгван вдруг стал неуместным, таким ненужным. «Что у нас общего?». «Вообще-то, всё». «А, да, точно». Хансоль говорить о детстве не любит, его не веселит и не умиляет, как раньше. Сынгван пытается изо всех сил, честно пытается поговорить, уцепиться хотя бы за что-то, рассмешить – вызвать хоть какую-то эмоцию, но Хансоль улыбается натянуто и растерянно, глаза отводит в сторону. Все слова застревают в глотке. На вопросы Хансоль отвечает односложно, сам почти ничего не рассказывает и в общих чертах интересуется о родителях, о жизни в родном городе. Сынгван бы очень хотел, чтобы Хансоль спросил его, с чего это он вдруг переводится в другой университет, теряет один год, столько трудностей себе придумывает. Для чего всё это? Может быть, если бы Хансоль спросил, Сынгван смог бы сказать, что это всё потому, что дома он задыхается и всё не то, абсолютно всё, когда Хансоль два года назад оттуда уехал. И что ещё хотя бы полгода вот так, вдали от него, Сынгван бы попросту не перенёс, и эти полгода вконец уничтожили бы их и так уже хрупкую дружбу, и поэтому это вот всё – потерянный год в университете, две ночные подработки и комнатка метр на метр на другом конце города от учёбы. Но Хансоль не спрашивает. Приезжает только во второй раз за месяц, объясняется, что трубку не брал, потому что некогда и всё такое. Сынгван молчит – ему плохо так, что хочется сесть и разрыдаться. Он толком не спит, плохо ест, врёт маме каждый вечер, что всё в порядке, и самое главное – Хансоль, ради которого это всё, как будто бы его добивает – словами, жестами, даже одним своим видом. Как будто между ними не осталось ничего общего. - Можно закурю? Они молчат уже минут десять. У Сынгвана на ужин одна пачка быстрорастворимого рамёна, а в углу - куча конспектов на завтра. Спать хочется жутко, голова раскалывается, только сигаретного дыма в этой комнатке и не хватало. Но Хансоль уже полез в карман за сигаретой и зажигалкой, и Сынгван вдруг вспоминает, как они в детстве презирали всех курильщиков и обещали, что курить не будут. Они и что пить не будут тоже обещали, но Сынгван сейчас в таком состоянии, что с радостью бы согласился напиться до поросячьего визгу и всё забыть. И проснуться в своей комнате дома, а Хансоль… Хансоль пусть курит. Сынгван кивает на вопросительный взгляд и в душе мечтает, чтобы он ушёл. Встал и вышел, не прощаясь. И чтобы никогда не возвращался и с собой забрал все их воспоминания на двоих. Потому что Сынгвану это взросление далось труднее. У него море совсем не по колено. Он во взрослой жизни захлебнулся так же, как и в Хансоле. Ему трудно, одиноко и пусто, и противно даже самому себе признаться, что даже сейчас, в таком положении, ему хорошо, ему просто легче, что Хансоль сидит рядом. Даже когда он обижает, делает больно, пытается всё их общее, всё, что было, свести к незначительному – даже так Сынгвану лучше, проще, он чувствует себя счастливее только от того, что может видеть Хансоля – хмурого, повзрослевшего, чужого, но такого своего Хансоля. Хансоль не помогает абсолютно – кутается в свою толстовку с отвратительными надписями, курит, на Сынгвана даже не смотрит. Все его ответы сводятся к тому, как же круто и хорошо всё у него получается. Как здорово у него с другими людьми. От него сквозит плохо прикрытым сожалением, что он своё время вынужден здесь тратить, по привычке, потому что так надо, из вежливости, с Сынгваном, которого он уже перерос во многом. Сынгвану тошно, и касаться такого Хансоля совсем не хочется. Но рука сама так и тянется. И вот под пальцами уже ощущается мягкость его волос. Но нет. - Давай больше не дружить. Сынгвану сейчас девятнадцать. У него денег ноль, амбиций ноль, но жить как-то надо. Страшно очень – одному в большом городе. Из реально близких рядом только Хансоль. Хансоль, к которому он, собственно, и приехал из дома, чтобы быть рядом. Хансоль, который ближе всё равно не стал, на котором эти два года вдали друг друга сказались особенно сильно. Хансоль, который за эти два месяца в Сеуле добил его больше, чем подработки, учёба и безденежье. Сынгван понял, что без него не может, а Хансоль как будто понял, что без Сынгвана ему даже лучше. - Не надо нам больше дружить. Сынгван говорит спокойно, отрешённо. Просто озвучивает вслух мысли, которые уже долго вертятся в голове. Внутри пусто и вообще никак. Раскалывается голова, и хочется выплакаться в одиночестве. И колит внутри, под рёбрами. И обнять сильно хочется. И болит. Болит, болит, болит. Но обнять хочется. Интересно, обнимутся ли хотя бы на прощание? Хансоль сначала смотрит удивленно, будто совсем не ожидал и как будто не намекал всё это время всем своим существом, что надо, надо уже, пора бы прекратить общаться, мы стали с тобой слишком разные. Хлопает ресницами, а потом так же спокойно: - Нет. - Что «нет?». - Нет, говорю. Топит окурок в чашке с остывшим сынгвановским чаем и поднимается с пола. Подходит так близко, что Сынгвану начинает казаться, что сейчас ударит. Руку протянет - и по лицу. Но нет. Руку берёт - и себе на щёку. Как в детстве. Замирает на пару секунд, потом дальше её двигает, к волосам. Сынгван на рефлексах загребает кудряшки в кулак и держит крепко-крепко. У Хансоля лицо человека, который не знает, что делает. Сынгван стоит напротив с точно таким же и затирает кудряшку между большим и указательным пальцем. Привычка. У Сынгвана с детства такая – засыпать, перебирая волосы. Свои, чужие – не важно. Но чаще, конечно, хансолевские. Говорят, нервное, типа антистресса. Сынгван об этом вспоминает как-то неожиданно и затирает прядку вдвойне активнее. Хансоль рассеянно оглядывается вокруг. - Я пока ничего не понял, но… Но. Осторожно приближается, неловко закидывает руки Сынгвану за спину и прижимает к своей груди на несколько секунд. Сынгвану и хорошо, и плохо настолько, что он готов так простоять до самого утра. Но Хансоль отстраняется слишком быстро, глядит так же рассеянно и уходит. Не попрощавшись. Сынгвану остаётся надеяться, что вернется. И он даже представлять себе боится, о чём там не понимает Хансоль и чего ему ждать дальше. Но очень надеется, что вернётся как можно быстрее. И вернулся. Со спортивной сумкой и конвертом, внутри которого арендная плата за три месяца вперёд. У них всё как будто началось заново. Не как в детстве, по-другому. Хансоль состриг кудряшки и обесцветил волосы. Сынгван теперь засыпал, зажимая жёсткую короткую прядь. Но было хорошо. Хансоль вырос в совсем другого человека, не в того, кем обещал быть в детстве. Непонятный местами и местами совсем чужой. Два года расстояния сказались небольшой пропастью. Но вернулся. Начал говорить. Улыбаться. Заново научился доверять Сынгвану, только Сынгвану, всегда Сынгвану, свои секреты. Оттаял. Ночами устраивал голову на голом сынгвановском плече и щекотал дыханием чувствительную кожу шеи. Сынгван терпел, молчал, сдерживался и дозировал прикосновения, боясь исчерпать лимит и перейти черту, которая была, точно была, но постепенно стиралась. Постепенно. И только в один из длинных вечеров стало понятно обоим. - Тебе как, нормально? Сынгван спросил про одеяло, одно на двоих, как и вообще всё. Но Хансоль положил руку ему на талию, прижался чуть ближе, чем обычно, и ответил будто бы на другой вопрос. - Даже очень.