i can get a grip

Шото дёргает маму за накрахмаленный рукав, пытаясь обратить на себя внимание. Мама разговаривает с кем-то по телефону, мама занята, мама просто машет на него рукой, но Шото знает, что нужно просто подождать. Он усаживается напротив телевизора, без разбора тыкая по кнопочкам — какой цвет понравится, — и не находит ничего интересного. В этом месяце подозрительно тихо, телеэкраны не рвутся под напором супергеройских новостей, не пестрят разноцветными костюмами — только блёсток не хватает. В этом месяце подозрительно тихо. Даже дома. Потому что Старатель куда-то уехал, потому что у него работа и куча бесполезных детей, которых он скидывает на маму. Мама же разговаривает с кем-то по телефону, и Шото слышит всхлип — этим кем-то оказывается папа; папа — плохой дядя, папа не любит маму так же сильно, как любит Шото, и иногда маленький Тодороки раздумывает о том, чтобы засунуть маму в рюкзак и увести далеко-далеко, где будут только они и никакого злого папы. Он медленно подходит к ней и обнимает за ноги — он пока маленький, не дотягивается выше, но маме хватает и этого: потому что она почти не плачет, и плечи её не содрогаются в рыданиях. Шото думает, что он герой. Хотя бы для мамы. Он ещё не герой, но обязательно им станет — но пока его причуда не проявилась, и ему нужно просто подождать и быть готовым к этому. Папа рассказывал, что героем быть сложно, что для этого нужно много тренироваться, что он научит его быть героем — и Шото не верит ему. Шото верит лишь улыбке мамы, которая гладит его по волосам, выслушивая ругань с другого конца линии. Шото не знает, почему это называется линией — и думает, что линии, раз бывают ломаные, должны ломаться. Только вот телефонная никак не ломается, и он слышит, как папа ругается: громко, властно, как и всегда. Шото хочет вырасти и надрать ему задницу — как в телевизоре ниндзя побеждают злодеев, пытающихся своровать что-то. Они красиво прыгают и отлично дерутся, и Шото хочет научиться так же. Только вот ему всего четыре, у него нет причуды, но есть волшебный шкаф в комнате, о котором нельзя никому рассказывать. Иначе его волшебство испарится, и странный мальчик перестанет приходить по ночам, чтобы поговорить с ним обо-всём-обо-всём. Шото стыдно за то, что в его шкафу беспорядок: наверняка тому мальчику неудобно в нём жить; и он убрался бы сам, но он ещё не дотягивается до верхних полок — и поэтому хочет попросить маму помочь. Днём в шкафу никого, он проверял уже тысячи раз, днём в шкафу лишь тишина и раскиданные детские вещи. За которые ему стыдно. Мама устало выдыхает, когда, по-видимому, эта линия всё-таки ломается. Шото снова тянет её за рукав, не отходя от неё ни на шаг, и смотрит снизу вверх, долго-долго, что глазки начинает щипать. Или резать. Но раз ножи и прочие режущие штуки не касаются его глаз, значит, щипать. Шото умный мальчик. Шото дёргает маму за рукав, пока та убирает телефон, от которого ползёт ломаная линия, в карман. Шото умный мальчик. Но маленький. Поэтому просит маму помочь убраться в шкафу. — Мама, помоги мне. Мама смотрит на него с укором. — ...пожалуйста. Теперь она улыбается, и Шото гордится собой — он не папа, он не заставляет маму плакать, мама из-за него улыбается, мама гладит его по волосам и целует в лоб на ночь, а ещё мама никогда не говорит, что он плохой ребёнок, когда Шото ведёт себя очень послушно. — С чем? — она всё ещё гладит его по волосам, цепляя пальцами пряди сразу двух цветов — и вместо красного и белого получается слабо держащийся ёжик. — Убраться в шкафу. Только не спугни мальчика, хорошо? — Шото отходит от неё и тянет за подол юбки к своей комнате. — Какого мальчика? — Он мой герой! Защищает меня от приведений и плохих снов! И улыбается так, словно само солнышко, мама! Прямо как ты! — и его мама действительно улыбается. Улыбается как солнце, как сотня солнц сразу, и Шото почти плачет, потому что ярко-ярко. Мама идёт следом за ним, но Шото боится, что спугнёт мальчика сам — он никому не должен был рассказывать про Изу-чана. А вдруг он обидится и уйдёт? Или мама будет громко убираться, и он испугается? — Невидимые друзья самые надёжные. — Но я вижу его, мама, — мама на это лишь треплет его по щеке. Он слишком болтливый. А вдруг Изу-чан сбежит? И оставит его одного тут, в этой огромной комнате, рядом с отцом, который скоро вернётся? Шото боится его потерять. И именно поэтому просит маму убраться в шкафу — чтобы ему было удобно жить. Шкаф маленький, но для ребёнка — словно целая страна, но Изу-чану наверняка неудобно там помещаться, потому что детские вещи сверху, где места между полками побольше, скинуты в непонятные кучи — и мама хвалит его, потому что он аккуратно сложил вещи там, где дотягивался. Если всё-всё в этом мире связывают линии, то Шото не хочет, чтобы их с Изуку ломалась. На ночь мама снова целует его в лоб и желает спокойной ночи — но Шото всё равно не высыпается. Потому что сейчас мама закроет дверь, он завернётся в одеяло, и в шкафу что-то заскрипит — больше он не испугается, как когда-то давно. Только в комнате всё ещё тихо, что-то шебуршит за окном, и нигде не горит свет — Шото страшно. Потому что Изуку всегда приходит, Изуку всегда появляется, как мама закрывает дверь, всегда-всегда появляется... Неужели он правда спугнул его? Он сломал их линию? Какой же Шото дурачок-дурачок-дурачок, потерял единственное, что было лишь его, потерял-потерял, Изуку и правда ушёл и никогда больше не появится, он бросил его, потому что Шото не сдержал слово, он наверняка обиделся и больше не появится... Шото чувствует, что ему жарко. Очень-очень жарко. Он открывает глаза, которые жмурил последние несколько минут, и испуганно вскакивает — его левая ладошка горит, кое-как не задевая одеяла. Шото дует на неё со всей силы, но пламя не затухает, разгораясь лишь сильнее, и ему страшно — и он тихо кричит, тут же зажав рот рукой: нельзя будить маму, мама и так устаёт, маму нужно любить. Он справится с этим сам. Но в шкафу что-то трещит, и появляется помятый Изуку, улыбаясь так же ярко, как и всегда, вылезает кое-как из-за створок шкафа, втекает в комнату серой переливающейся блёстками линией и замирает: смотрит во все глаза на руку маленького Тодороки, в его глазах горит восхищение и лишь на капельку страх. — Это... папина, да? — он подходит ближе, садясь полусогнувшись на одеяло рядом с Шото, на пробу протягивая пальчики к горящей ладони. — А-ага, — Шото то сжимает, то разжимает кулак, но пламя всё не тухнет, и оно такое... — Красиво! — вскрикивает Изуку, улыбаясь ещё шире. — Такая же красивая, как и ты, — он задерживает выпрямленные ладони над огоньком — прямо как над костром, будто пытаясь согреться. — Я не знаю, как это в-выключить... — Просто подумай об этом, — просто, будто это было очевидно, отвечает Изуку, с нарастающим восхищением глядя на его руку. Шото прикрывает глаза и пытается подумать о том, что огонь — плохо, сейчас точно плохо, потому что он может поранить Изуку, может сжечь одеяло или... И огонь затухает, оставляя после себя лишь слабый запах гари. — Ты такой классный, Шо-чан! Шото склоняется вперёд и обнимает Изуку всего на секунду — он боится, что огонь снова появится и поранит мальчишку, но ничего не происходит, и Шото облегчённо выдыхает, отстраняясь. И ему неожиданно становится холодно. Он только что разжёг огонь на левой ладошке, так почему его трясёт от холода? И жмурится, и пытается подумать о том, что его правая ладонь покрыта льдом — и слышит возглас Изуку: — Так ещё и мамина? Шото открывает глаза. Мама будет гордиться им. А папа больше не назовёт бесполезным ребёнком, потому что он первый и единственный, кто унаследовал обе причуды сразу — папа наконец-то перестанет кричать на маму, и Шото из-за этого улыбается. — Теперь папа перестанет обижать маму! Изуку тыкает пальчиками в его ладошку, тут же отдёргивая назад — лёд ужасно холодный, колющий и жёсткий. — Может, я просто скушаю его? Ам — и всё! Лёд осыпается с него крошечными колышками на одеяло, почти моментально тая. — Нет! Мама будет грустить, если ты съешь папу. — Тогда покажи ему, кто в семье главный герой! Шото улыбается, всё ещё трясясь от холода. Зря он боялся. Их линию не сжечь и не осыпать льдом в темноту. Она не сломается, потому что Изуку всегда будет вылезать из шкафа, как только мама выйдет из комнаты, а он будет улыбаться ему и рассказывать всякие истории. — М-мне х-холодно, — он обнимает себя руками, потому что в этот раз не срабатывает — он пытается подумать о том, что ему тепло, но продолжает трястись от сковывающего холода. — Давай согрею, — просто говорит Изуку, вытягивая руки вперёд, чтобы Шото залез в объятия — Изуку тёплый-тёплый, как самое настоящее солнышко, но ладони его почему-то ледяные — и он задирает их вверх, чтобы не задевать ими Шото. Зря он боялся.