Правило одной пули

После звука выстрела в воздухе зависает напряженная тишина и запах пороха. Шлюха скулит у ног заказанного тебе человека, льёт слёзы на шелковое платье с драконом из последней коллекции знаменитого модельера и попеременно вытирает лицо, грязно размазывая стрелки и тушь. Она молит тебя оставить её в живых, она говорит, что никому не расскажет и сделает, что захочешь. В доказательство она скидывает с плеч почти невидимые бретельки, оголяя грудь, но не перестаёт скулить. Ты широко улыбаешься и убираешь револьвер в кобуру, а она с благодарностью дворовой псины смотрит на тебя. Трётся у ног, шепчет слова благодарности и что-то о том, что ты не останешься разочарован, тянется к ремню на твоих брюках. Она не знает, что ты живёшь правилом одной пули. Одно дело — и всего один патрон в обойме. Ты просишь её встать, и платье соскальзывает с неё, оставаясь лежать на полу змеиной кожей. Должно быть, у неё красивое тело, но на работе ты смотришь на людей как на расходный материал. Шлюха всё ещё трясется в беззвучных рыданиях, слёзы катятся по щекам, стирая слой пудры, но она белозубо улыбается тебе, словно на показе мод. Ты гладишь её волосы почти ласково, несильно зарываясь пальцами в густые локоны, фиксируешь голову в удобном положении и достаёшь балисонг. Лезвие его коротко блестит под томным светом бархатных абажуров, но через секунду исчезает под потоком светло-розовых капель. Ты ещё недолго держишь тело в руках, позволяя крови почти девственного цвета разлиться по рукам и костюму, с удовольствием наблюдая за контрастом белого и черного, живого и мертвого, инь и янь, а потом с отвращением отталкиваешь её, испустившую дух, от себя. Ты наливаешь себе виски в рокс и садишься на софу на открытом балконе с видом на никогда не спящий мегаполис. У тебя есть еще по крайней мере полтора часа до того, как сюда явятся «чистильщики» в белых пиджаках и туфлях со своими чемоданчиками и канистрами полными химикатов. После их работы полиции нет смысла что-либо искать. Ты отдыхаешь, а рассвет цвета твоей крови загорается за небоскребами китайским веером. Сегодня ты поработал на славу.

*

— Как дела на работе? — спрашивает Юра Хованский, намешивая себе за стойкой какой-то коктейль. — Выглядишь неважно. Опять главред? Ларин бросает сумку с ноутбуком и фотографиями на диван и хмуро молчит. Значит, да, думает Юра и морщится — от глотка виски с колой и от того, как же он всё-таки ненавидит Диминого главреда. — Что на этот раз этому жирному обсосу не понравилось? — Юра берёт хайболл, по большей части всё же заполненный виски, и усаживается рядом со своим любовником. — Он говорит, что моя манера съёмки находка для женских журналов или рекламных проспектов, — шипит Дима, и Юра слышит боль несправедливости в его голосе. — Что я «не формат» для их вшивой газетенки! Чёртов ублюдок! — Я давно говорил тебе, что с твоими статьями и снимками тебе нужно идти в другие, более крупные издательства. Чего ты зацепился за этот ёбаный «Дайли Сент-пи»? — потом, вспомнив, добавляет: — Ах да, отец, твой отец… Хованский устало потирает виски пальцами и отхлебывает из стакана. Сейчас его напиток почти не горчит. Первый глоток — всегда самый мерзкий. Всё «первое» — всегда «самое». Всё последующее никогда не сможет сравниться с первым: оно всегда будет «лучше» или «хуже», но ни разу не будет «таким же». Подсознательно ты всегда будешь вспоминать, как было в первый раз, и сравнивать. И на основе этого сравнения строить своё отношение. Поэтому такое огромное значение имеют в жизни человека такие вещи как первый шаг и первое слово, первая школьная драка, первая влюбленность и первый поцелуй, первый секс и впервые пришедшая в голову мысль съехаться с человеком, которого ты любишь. Юра отставляет стакан на кофейный столик и наклоняется к Диме: аккуратно целует его в скулу, опускает руку на напряженное плечо, а второй поворачивает его лицо к себе. Ларин тупит взгляд, избегая зрительного контакта — он всегда делает так, когда безумно чем-то расстроен. — Мы договорились оставлять работу за порогом квартиры, — Юра покрывает поцелуями бледное уставшее лицо. — Я знаю, как это важно, но здесь ничего не поделаешь. Он усаживает парня себе на бедра и целует в губы — мягко и настойчиво. Проводит руками по талии под тканью рубашки, отглаживает упругие ягодицы, безумно заводясь от собственных фантазий. Дима же словно деревянный — его движения скованны, и сам он не отвечает на прикосновения, даже когда Юра берёт его руку и кладёт ладонью на свой член под плотной тканью джинсов. — Дим… — начинает Хованский, но осекается. — Извини. Я не в настроении. Юра всё понимает. У него тоже бывают такие дни. У всех бывают. Он притягивает Ларина к себе за шею и, обвив руками, обнимает. Парень утыкается носом в теплую шею и аккуратно, почти невесомо опускает ладони на плечи, отвечая на объятья — по-своему, как кот, который не ластиться к рукам хозяина, но иногда приходит, изголодавшийся по людскому теплу. Сейчас они — один организм и словно бы воплощение единства вселенной. Юра готов просидеть так сколько угодно долго.

*

В последнее время Дима Ларин всё чаще задерживался на работе и совсем потерял сон, постоянно пребывая в возбужденном состоянии. Юре нравилось видеть его таким живым, но в какой-то момент занудного бубнежа и забитого зеленью холодильника ему стало не хватать. — Это будет сенсация, — говорит он, сидя напротив Юры в кофейне. — Первая полоса — моя! Они сидят вдвоём за столом летней веранды, ожидая своего заказа. Весна полностью вступила в свои права, и ветер её лёгок и пахнет акацией, корицей и свежей выпечкой. Где-то звенит трамвай и приглушенно играет скрипка какого-то уличного музыканта, расположившегося на аллее неподалеку. В сумерках мир в этом городе теряет очертания, становясь всем сразу и сливаясь в единый эфемерный коктейль. Этот коктейль из звуков, запахов, цветов и людей сводит Юру с ума. Он, пожалуй, чувствует себя счастливым. Переполненный эмоциями он сжимает руку Димы под столом. — Так и не думал рассказать мне о чём репортаж? Ларин качает головой: — Я бы рад, но… — Но не можешь. Я помню. Гриф «совершенно секретно» и всякие такие серьезные репортерские дела, — смеется Хованский. — Но в любом случае я рад, что у тебя наконец появилась возможность проявить себя. Я уверен, что статья будет блестящей. Ларин смущенно тупит взгляд и переводит тему на какие-то несущественные вещи — он совершенно несуеверный человек, но не любит говорить о ещё не сделанных вещах, боясь, что они так и останутся планами, не обретя физической оболочки. Скоро им приносят заказ, и они долго пьют кофе, а потом возвращаются домой под тёплым майским дождем по брусчатке улочек, по мостовым через каналы и реки, держа друг друга за руки так крепко, будто в первый раз. Или в последний.

*

— Мне срочно нужно бежать! — Дима на ходу допивает чай и завязывает галстук. — Я жутко опаздываю на встречу. Он скачет по дому в одном ботинке и наскоро забивает дипломат какими-то документами. — Надеюсь, ничего не забыл. Ладно. Люблю тебя! — кричит он уже в дверях, зашнуровывая второй ботинок, и громко хлопает дверью. — И я тебя… — говорит Юра в пустоту квартиры. Он чувствует себя одиноко и чертовски ревнует своего любовника к его работе. Каждый раз он одергивает себя за эгоистичные мысли, но ещё больше начинает ненавидеть журналистику и всё, что с ней связано. За то, что она отбирает у него Ларина. Хованский откупоривает бутылку вина и кидает пробку в высокую прозрачную вазу — она за последние несколько недель неплохо пополнилась. Конечно, ведь он не находит себе дел, когда Димы нет дома: он либо пьёт, либо играет в приставку. Либо совмещает эти два занятия. Да, два приятных занятия, но не настолько, конечно, как секс с Лариным. Юра достаёт из шкафчика над барной стойкой бокал для вина и наполняет его, но не как сомелье, а скорее как человек, у которого есть некоторые проблемы с алкоголем. До самых краёв. Играть ему абсолютно не хочется, да и сна ни в одном глазу. Юра думает позвонить приятелям и сходить в бар, но настроение не располагает к общению. Тогда в его голове зарождается коварная мысль, скручивающая в узел внутренности от волнения. Он кусает губы и говорит самому себе вслух: — Нет, Юра… Нет. Но подсознание уверенно кивает и говорит: да. Хованский срывается с места с бокалом и бутылкой вина, по пути выглядывая из окна, чтобы проверить, уехал ли Дима. Его машина как раз выезжала за пределы стоянки у дома. Убедившись, что парень не планирует возвращаться за каким-нибудь забытым хламом, Юра подходит к двери, ведущий в лариновский кабинет и ещё несколько минут мучается сомнениями, насколько херово он поступит. На все выкрики его совести у любопытства находятся контраргументы. Он решается и опускает ладонь на холодный металл дверной ручки.

*

Когда Ларин возвращается домой, за окном уже темно. Он открывает дверь своим ключом, думая, что Юра, возможно, уже спит. В гостиной горит свет, но Хованского нигде нет. У Димы неприятно сосёт под ложечкой и, повинуясь зову внутреннего голоса, он идёт сразу в свой кабинет, минуя ванную и спальню. Юра сидит за столом и выглядит потерянным. Перед ним в хаотичном порядке разложены документы, фотографии и газетные вырезки из папки с главным в жизни Димы расследованием. Расследованием о самом успешном наёмном убийце этого десятилетия. О неуловимом и не оставляющем следов Некто. О том, кто подобно гангстерам из Чикаго, использовал револьвер. И только одну пулю. — Я же просил, блядь! Ты же знаешь, как это важно для меня! Мразь! — срывается Ларин на крик и в гневе кидает в сторону Юры первое попавшееся под руку — тяжелую дубовую статуэтку. Та попадает точно в цель — Хованский хватается за голову и, вскочив с места, проносится мимо Ларина, задевая его плечом. Слышится шум воды в ванной. Дима не обращает на покалеченного мужчину внимания: вне себя от ярости он бросается к столу, на котором разбросано то, чем он занимался последние месяцы. Это была его главная работа — работа, в которую он вложил душу и столько усилий, что страшно представить. Ларин по памяти раскладывает материалы в папку, внимательно пробегаясь по ним глазами. Большинство из вырезок, писем и полицейских отчетов были оригиналами. У них не было копий — ни обычных, ни цифровых. И утеря хотя бы одного из них означала бы полный провал. К радости репортёра, все документы остаются целыми. Он немного успокоился и теперь чувствует вину за то, что так грубо сорвался на Юру. В конце концов, он ничего не испортил, а любопытство всегда было ему свойственно… — Юр, слушай, я немного перегнул палку… — неуверенно говорит Дима, заходя в ванну. Первое, что бросается ему в глаза — склонившейся над раковиной Хованский и холодная вода, хлещущая на опущенную голову. Услышав голос Димы, Юра закрывает кран и разворачивается. Пару секунду всё нормально, но у Ларина болезненно спирает дыхание в горле, когда он видит кровь, чёрными змейками бегущую по лицу из открытой раны на голове. Даже вперемешку с водой с мокрых волос Хованского кровь настолько темна и непрозрачна, что Дима прикрывает рот, чтобы не застонать. Хованский улыбается краешками губ и бесцветно смотрит на Ларина. Тот делает шаг назад и замечает на светлой кафельной плитке густые чёрные пятна-капли и пропитанное тёмной кровью полотенце. Диму охватывает ужас, когда он пытается представить, что должен был сделать человек, чтобы стать обладателям такой крови. — Никто не заходил так далеко, да, Дим? — скорее утверждает, а не спрашивает Хованский. Они оба понимают, о чём он — о расследовании. — Удивительное совпадение. Дима хмурит брови, пытаясь понять, о чём, чёрт возьми, толкует Юра, столь странный, пугающий и безэмоциональный. Осознание приходит внезапно. Сложно сказать, через секунду или через час, потому что пространство и время от понимания сказанных слов становятся смазанными, а сама реальность перестаёт иметь хоть какой-либо вес. Пол уходит из-под ног, и Ларин оказывается на полу в тёплых объятьях любимого человека. С невообразимой нежностью его целуют губы самого жестокого и плодовитого киллера, которого когда-либо знал их город.

*

Кровь стекает капельками собирается в ложбинке под нижней губой, и когда ты целуешь губы парня, капли падают на его белую выглаженную рубашку. Кап. Кап. Кап. На белом снегу расцветают чёрные цветы пустоты с зубастыми лепестками. Вы стоите в лоджии и, держась за руки, как в «Бойцовском клубе», смотрите, как папка с материалами догорает в жестяном ведре. Катушки с проявленной пленкой хлопают, когда загораются. Дима оглушен болью осознания и тем, что потерял не только то, над чем работал, но и доверие к тебе. Теперь ничего не будет как прежде, ты и сам это понимаешь. Ты поглаживаешь его по голове, прижимая к своей груди, и шепчешь, что всё будет в порядке. Теперь всё точно будет в порядке. Всё происходящее — дурной сон, и Ларин хочет верить в твои слова. Он надеется, что завтра он проснётся и не будет помнить ничего, ведь его мозг учтиво сложит воспоминания сегодняшнего вечера в коробку и засунет её так глубоко, как только сможет. Или уничтожит так же, как вы сейчас уничтожаете все улики твоей причастности к серии зверских убийств. Тёплый свежий ветер залетает в распахнутые окна, и в воздух взлетают хлопья пепла, оседая на плечах, голове и всём вокруг. Пахнет акацией и влажностью — к утру пойдёт дождь. — Всё будет хорошо, — который раз повторяешь ты. — Всё кончилось. Ты успокаиваешь Диму, будто он испуганный раненый зверь. Ты держишь его трепещущее тело в своих руках. Он вздыхает, всхлипывает и трет лицо руками, пытаясь вернуть реальности физическую оболочку. И наконец затихает, сморённый эмоциональной и физической усталостью. Убедившись, что Ларин спит, ты тянешься к заднему карману брюк. В широкую ладонь удобно ложится рукоять револьвера, который все эти годы служил тебе верой и правдой. Ты настолько трепетно относился к своему бессменному оружию, что не смог избавиться от него даже когда влюбился в юного фотографа в небольшой газетенке и решил завязать со своим криминальном прошлом. Ради него. И ради вашего общего будущего. Ты бережно хранил его всё это время, вспоминая раз в несколько месяцев о его существовании в нижнем ящике письменного стола со вторым дном. Всё думал о том, как ты стал сентиментален из-за этого вредного засранца и своей безумной любви к нему. Судьба — бессердечная сука. Твой старый револьвер теперь тебе пригодился. Ты задерживаешь дыхание и пытаешь сдержать непрошенные слёзы в комке, вставшем поперёк горла. Ты вдыхаешь запах волос и кожи в надежде запечатлеть их в вечности, приставляя дуло к затылку задремавшего парня. Ты вспоминаешь о том, что «первое» — всегда «самое». Ты думаешь, что тебе повезло, что твоя первая настоящая любовь окажется последней. Единственной. Ведь всё последнее в жизни ещё более восхитительно — ведь никогда не угадаешь, что именно станет последним. — Я люблю тебя, — шепчешь ты и последний раз целуешь его в макушку. — Прости меня. От грохота выстрела птицы с болезненным криком срываются с веток деревьев и взмывают в небо грозовых туч. Но это ещё не всё: сегодня ты впервые нарушаешь собственное правило одной пули. Ты зарядил в барабан два патрона. И второй ждет тебя. Ты подносишь револьвер к виску и нажимаешь на курок.

*

— …этим утром квартира была оцеплена после звонка женщины, чьи данные не уточняются. Она позвонила в полицию и сообщила о двух выстрелах, прогремевших за стеной с интервалом в несколько минут. Имена жертв и детали преступления не сообщаются. Оставайтесь на волнах нашего радио, чтобы узнавать события города, в том числе подробности этого громкого события, в числе первых…