Святоша

      Впервые в жизни мне было так легко вставать. Казалось, все мысли заняло собой воспоминание о Деве, придавая мне бодрости духа. Если б только это был не сон… Но стоит довольствоваться малым, ведь даже явление Девы во сне сродни чуду. Чуду вдохновляющему и ободряющему.       Я чувствовал, что только одни лишь мысли о ней делали меня лучше и светлее внутри. Если раньше теснота исповедальни вгоняла в панику, и все силы уходили на то, чтобы не дать страху завладеть собой без остатка, то сегодня мысли о незримом присутствии Девы придавали мне спокойствия.       Я ни разу не позволил себе отвлечься во время исповеди, хотя и несколько раз с трудом удержался от порыва взглянуть на некоторых из прихожан, сидевших за разделяющей нас тонкой перегородкой. Конечно же я знал, что каждый человек в той или иной мере склонен к греховным поступкам, но некоторые признания стали для меня сегодня неприятным сюрпризом.       Как много я слушаю, и как мало слышу. Получается, мне проще ходить ослепленным лживым фасадом благообразности, чем, преодолев трусость, встретиться с пороком лицом к лицу. Как в случае с Элизой. Кто тогда из нас более грешен, я, который лжет самому себе, или она, когда лжет другим?..       — Я хочу исповедаться, святой отец.       Голос был мне неуловимо знаком, мягкий и вкрадчивый, полный глубокими обертонами. Почти против воли я вгляделся в решетчатое окошко, стараясь рассмотреть профиль женщины. Мгновенное узнавание поразило меня, заставив вздрогнуть всем телом, кончики пальцев похолодели, и я поспешно сцепил их в замок, стараясь унять дрожь.       Неужели сама пресвятая Дева Мария удостоила такого грешника, как я, появлением в своем человеческом воплощении?!       От разрывающих горло восторга и радости я смог только выдавить из глотки заученные фразы, сетуя, что не могу вложить в слова искреннюю радость:       — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди…       — Моя последняя исповедь была… — Еле слышный шепот угас, и она погрузилась в тишину раздумий, позволяя мне наслаждаться счастьем духовной близости. — Это неважно. Я пришла рассказать, святой отец, как сильно мое желание овладеть тобой…       Меня передернуло, как от пощечины. Она не могла этого сказать. Я ослышался. Там было что-то другое. Другие слова.       — Что?.. Я не… — воздуха не хватило на конец фразы. Радость мгновенно обернулась лезвиями, пресекавшими попытку вздохнуть и отдающимися болью в грудине. Она приблизила лицо к реечному перекрестью, не отводя темного взгляда от моего лица. Неожиданно появившийся аромат духов мгновенно стал удушающим.       — Я сказала, что хочу тебя, как мужчину.       — Это недопуст…       Не дала защититься, продолжая так быстро и вкладывая столько жара в слова, будто получала греховное удовольствие только от рассказа:       — Я хочу, чтобы ты овладел мной, как Зверь из снов. Я думаю об этом каждую ночь и мастурбирую так яростно, что пачкаю кровью простыни. Даже сейчас, когда говорю…       — Перестань!       На лбу выступил ледяной пот. Я зажмурился так сильно, что под веками расплылись алые пятна. Пресвятая Богородица, убереги…       — Отказываешь в исповеди? — голос стал как будто ниже, пропитанный угрозой. Он заставил меня открыть глаза и уставиться тупым взглядом на окошко, единственную защиту от демона, если не считать веры. Продела тонкие пальцы в ячейки решетки, царапая дерево ногтями, выкрашенными в похотливый красный.       — Ты так звал меня во снах, а теперь говоришь перестать?       — Я никогда не звал тебя. Я просил у Бога помощи! — Неужели он оставил меня? Неужели все это время был настолько грешен, что ни одна из молитв не была услышана?..       — Я твоя помощь, — ее дыхание коснулось моей щеки сквозь решетку. Постанывала в тишине как во снах, изнывая от нетерпения… Бог не может меня оставить. Это испытание дано за грехи, и я не могу презреть самого себя только из-за…       — Ты соблазняешь меня. Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я буду молиться за тебя.       Она в бешенстве зашипела и, уязвленная словами молитвы, вскочила с места, хлопнув изо всех сил дверцей исповедальни. Яростный цокот туфель разносился под сводами, пока наконец не исчез.       Не знаю, сколько сидел еще, молясь и прося у Девы Марии, чтобы она дала мне знак. Слишком похотливы были её слова, слишком похотлива она сама… Я вспомнил, как во время молитвы рука, до этого цепляющаяся за оконце, скользнула вниз. Я не должен думать об этом. Я не должен думать о глазах, смотрящих с животным желанием. Я должен молиться.

***

      В этот раз я сам был Зверем. Блудница подо мной изнывала от страсти, сама насаживаясь на член так глубоко, что я не мог сдерживаться и входил в её лоно со звериными криками. Потом она стала умолять меня о большем, ублажая пальцами свой анус и, плача, предлагала себя. Я не смог противостоять искушению…       Это была ужасная ночь. Проснулся истощенным настолько, что едва мог бороться с непрекращающейся тошнотой.       Долго сидел на кровати, раскачиваясь, без единой мысли в голове. В ушах звучали ее стоны и извращенные просьбы. Мокрые от ночных поллюций простыни. Я схожу с ума. Я католический священник, и я схожу с ума.

***

      Я смотрел на постель, замерев на пороге спальни. Всего лишь недавно отход ко сну был наградой после ежедневных трудов, но сейчас даже просто нахождение в этой комнате походило на дьявольское искушение. Отрывки сновидений крутились в голове хороводом навязчивых повторений. Невыносимо. Хотелось кричать, валяться по полу и умолять, чтобы кто-то вынул эту дрянь из моей головы.       Перспектива сна внушала настоящий ужас, разрастающийся внутри черными щупальцами, которые утягивали меня на самое дно моей же собственной порочной сути.       Я должен был принять бой, но вместо этого, заливаясь краской малодушия, щелкнул выключателем, схватил куртку и почти выбежал вон из дома. Как будто снаружи ждало чудесное спасение от самого себя.       Бродил по городку, терзаясь целым сонмом мыслей одна греховнее другой. Желание напиться сменялось на желание женщины, а оно в свою очередь переходило в порыв к немедленному самоубийству. И снова по кругу. И снова. И снова.        Пришел в себя, сумев остановить мысли в голове, только почти дойдя до пляжа. И когда я успел сюда дойти?.. Руки закоченели, пальцы почти не гнулись.       Боль немного отвлекла от сумятицы в голове, и я смог заметить, что у самого края утеса стоит женщина в неуместно летнем сером платье без рукавов. Короткие волосы рвал морской ветер, безжалостно закручивая их в жгуты.       Я закрыл на секунду глаза и потряс головой. Слишком сюрреалистичная картина, а я, похоже, слишком болен, чтобы верить всему, что вижу. Но она не исчезла, слишком живая, чтобы быть горячечным бредом.       — Эй! С вами все…       Конец фазы ветер затолкал назад в глотку. Конечно. Дурак. Достаточно было лишь легкого поворота головы, чтобы понять кто это.        Застонал сквозь зубы от отчаяния. Она что, преследует меня? Какой грех я совершил, Господь? Это испытание? Я не выдерживаю его, душа сохнет, и я не знаю, как спастись.       Бежать было слишком поздно, она же увидела меня… И тем более… Я же бежал от себя все это время, а получается лишь приблизился к собственным демонам. Пошел вперед, припадая на левую ногу, пока не подошел к ней, замершей на обжигающем ветру. Очень худая, похожая на трость, она пугала недвижным взглядом и синими губами покойника, которые тряслись от холода. Нечто похожее на сострадание шелохнулось внутри, подойдя комом к горлу.       — Здравствуй, отец Майкл, — с трудом разобрал слова. Они разбивались о клацанье зубов.       — Что ты здесь забыла?       — Я жду… — крепче обхватила себя руками в тщетной попытке согреться.       — Меня?       Попыталась улыбнуться, но вышел оскал, который пугал настолько, что я бы отступил, если бы за спиной не было обрыва.       — Не весь мир крутится вокруг тебя, священник. Скоро наступит час моего человеческого греха.       Черные глаза не отрывались от моего лица, будто стараясь запомнить каждую черту.       — Холодно?       — Конечно холодно, — протянула ко мне трясущуюся руку, предлагая дотронуться до кожи. Я отпрянул в ужасе от предложения близости. Ветер превратил дьявольский смех в карканье. — Как ты боишься, святой отец, как боишься не выдержать. И это ты называешь крепостью веры? Избегать всего, что искушает? Избегать мира в надежде предстать для этого же мира святошей? Все мужчины сборище трусливых детей, но ты, Майкл, отвратительней их всех стократ. Потому что не способен справиться с тем, что хочешь греха, и сваливаешь его на наказание божье.       А потом она раскрыла руки, и пока я ошарашенно смотрел на ее едва двигающиеся губы, повернулась спиной к морю, грызущему скалы, оттолкнулась от земли и рухнула вниз. В ничто. Бросила меня наедине с ветром и обрывками слов.       Я рванулся к краю, падая на колени и вглядываясь в накатывающие волны. Что за дьявольщина?! Замешкался, то ли бежать вниз, чтобы… Чтобы… Чтобы что? Спасти ее?! Сломать себя шею и, наконец, все прекратить?! Ровный голос вывел меня из ступора:       — Никого ты не спасешь. После такого падения нельзя выжить.       Я обернулся так резко, что едва не потерял равновесие и не упал следом за ней со скалы. Стояла позади меня, задумчиво склонив голову.       — Ты… Туда… Как? — снова посмотрел вниз, потом снова на нее. Кадры не складывались, будто были вырезаны из разных художественных лент.       — Ну, не только же твой Бог способен творить чудеса… — Она снова начала трястись от холода. — Каждый день, пока я здесь с тобой, я должна повторять свою смерть, чтобы помнить.       С трудом встал с колен, не отводя от нее помутневшего взгляда, сохраняя трепетную стеклянную иллюзию контроля. Если бы не хотел так спать… Резко обессилев, сделал несколько шатающихся шагов вперед, перед глазами все пьяно плыло.       — Тебе нехорошо?       Бросилась на встречу, ловко расстегивая молнию куртки и прижимаясь ко мне всем телом, обвивая руками, поглаживая спину. Против воли застонал, запрокидывая голову. Господи, неужели все, что она говорит это правда? В глазах потемнело и начал падать в зыбкое спасительное забытье, поддерживаемый ледяным руками демона.

***

      Проснулся в кровати, резко вскакивая, чуть не падая с самого ее края, и содрогаясь от пронзительного холода. Ужасно долгие секунды не мог понять, где я. Висок болел так сильно, что не мог сосредоточиться… Ведь я был… у берега…       Мне все это приснилось? Перевел взгляд на одежду, валяющуюся кучей на полу. Она же не могла меня… Дотащить? Ботинки лежали тут же, я поднял один из них, перевернул, осматривая протекторы. Ни следа ни земли, ни травы.       В растерянности выпустил ботинок из рук, отстраненно слыша звук глухого удара о деревянный пол. Морок? Проверка веры? Постоянное ощущение собственного сумасшествия… Если разобраться, то что осталось от меня прошлого? Что я вообще представляю собой, если даже не могу отличить реальность от дьявольских ловушек? Голова болела все сильнее. Настолько сильно, что на глазах выступили слезы. Ведь я помню, как уходил из дома. Я не ложился в постель.       Господи, в чем я ошибся? Моя плоть так слаба, а искушения так велики. Каждая встреча с дьяволом оставляет раны на душе, будто отмирает целый ее кусок. Моя похоть, мои грешные мысли настолько ужасны… Даже если это был сон, я помню, как ее руки гладили меня… И мне понравилось… Как искоренить, победить в себе это? Неужели вся моя вера лишь обман самого себя? И я никогда не верил по-настоящему, а лишь играл роль? Получается, я обманывал и тебя, Господи, и себя? Или это и есть испытание, которому ты меня подвергаешь? Я боюсь, что не выдержу. Прости меня, Господи, за слабость, которую не способен обернуть силой. И за малодушие, которое не могу побороть…       Встав с колен, оставшись недоволен ни собой, ни молитвой, которая показалась мне недостаточно искренней, я замер, уставившись в небольшое зеркало над тумбочкой. Не веря собственным глазам, почти подбежал к нему, спотыкаясь об ботинки и уронив стул с одеждой. Вся шея была искусана, в паре мест до крови. Провел рукой по кровоподтекам в смутной надежде, что все это окажется краской, а происходящее розыгрышем. Но нет…       НЕТ       Господи, что она делала со мной?..       Господи       Ответь       Что я делал с ней?!

***

      Не мог успокоиться уже полчаса, меня трясло так, что толком не получилось даже одеться. Я не мог вспомнить, что случилось, сколько ни разглядывал укусы в зеркале. Делал ли я что-то… греховное? Я ею овладел в беспамятстве? Нет, нет… Провел руками по лицу в попытке прийти в себя. В голову все продолжало ввинчиваться сверло боли, не давая ни секунды передышки.       Не зная, что еще делать, я спустился в гостиную и налил себе в стакан виски, которое стояло здесь для редких посетителей. Выпив залпом, закашлялся от обжигающего глотку вкуса. Налил еще. Где грань между необходимостью и преступным излишеством? Виски отливало на свету глубоким вязким янтарем. Как легко судить других и как тяжело себя. Дрожь медленно проходила. Где искать спасения… Во мне его точно нет. Не было его и в моих молитвах. Они перечеркиваются беспамятством.       Я отставил стакан. Хватит. Хватит…       Ледяной утренний воздух обдирал горло при каждом вздохе. Я медленно шел по пустым улицам, пытаясь привести мысли в порядок. В какой-то момент понял, что постоянно шарю глазами в синих тенях, проверяя, не скрывают ли они женский силуэт. Не могу называть ее по имени. Как демона могут звать Мария?..       Захотелось курить. Бросил почти двадцать лет назад, и вот привычка возвращалась снова. Стоило уступить в чем-то одном, и все принципы тут же рушатся, как карточный домик.       Замерзшие шапки гортензии раскачивались на ветру. Осень всегда казалась мне временем сна, но сегодня она навевала лишь мысли о смерти. С каждым шагом я впадал во все более мрачное расположение духа, и в какой-то момент совсем перестал поднимать голову от земли, не отводя взгляда от мысов ботинок и каменной мостовой. Все казалось ненатуральным и я, и улица в осени, и собственные мысли. Шелест лоскутной листвы навязчиво старался помочь осознать очередную тревожную мысль.       Просунул руку под спешно намотанный на шею шарф, поглаживая кончиками пальцев укусы. Как-то раз прихожанин на исповеди рассказал мне, что получает удовольствие только, когда жена совершает над ним насилие…       От дальнейших размышлений спасло лишь то, что я уже стоял перед нужной калиткой. Пожухлый газон и каким-то чудом до сих пор цветущая в горшке герань. Плетущаяся роза ползла по фасаду ящерицей, обрамляя окна. Тут так красиво летом. Как невыносимо хочется курить.       Низкая калитка открылась со скрипом, что всегда было визитной карточкой дома Ричарда. Как и дорожка к крыльцу, которую никогда не чистили от багряной листвы. Вспомнил приоткрытые губы, в которые так жадно впивался в одном из снов… Она стонала в мой рот… Да за что? Почему сразу не понял, что блудница и есть она? Как же меня ослепило собственное тщеславие, собственная якобы избранность.       Дернув головой, которая снова начала болеть, наконец-то постучал в дверь. Потом еще. И еще. Я был очень навязчив, обессилев находиться в одиночестве.       Не прошло и десяти минут, как Ричард осторожно приоткрыл дверь, демонстрируя миру лишь настороженный правый глаз. Я расслышал кусок возмущенного бормотания о наглых подростках. Увидев меня, он тут же осекся и чуть не выронил очки, которые пытался приладить на носу.       — Майкл? Что случилось? Еще же только шесть утра.       — Можно войти? — я протиснулся в приоткрытую дверь и прошел в гостиную, так и не дождавшись ответа.       — Что случилось? Кто-то умер?       Похоже, я его испугал, иначе откуда эта старческая паника, затапливающая все вокруг. — Нет, никто не умер.       Так же без приглашения я присел на низкий диван у окна, задев ногой кофейный столик, который отозвался звоном не вымытых с вечера чашек. Ричард так и остался стоять в дверном проеме, нервно протирая полой халата очки. Почему-то очень захотелось, чтобы он наконец отстал от этих чертовых очков.       — Я хотел поговорить с тобой, Ричард, — сцепил руки в замок, рассматривая мелкие ссадины на костяшках пальцев, как будто продирался сквозь кусты. Откуда это все… — Что есть испытание веры?       Брови Ричарда резко взлетели, покрывая лоб сетью глубоких морщин. Когда он заговорил, голос был под стать трясущимся пальцам:       — У тебя больной вид, Майкл, — присел в кресло, не отрывая от меня тяжелого взгляда. — Ты обращался…       — Я тебя про другое спрашивал! — Сам не заметил, как перешел на крик. — Прости. Я плохо сплю. Вообще почти не сплю.       Ричард снова откинулся в кресле, сложив руки на животе и уставился куда-то в балки потолка, словно надеясь, что там появится ангельские послание, объясняющее все происходящее.       — Ну, насколько я разумею в предмете, испытание веры — это то, что посылает тебе Господь для преодоления.       — Я не могу преодолеть то, что мне послано, — готов был разрыдаться от множества отвратительных чувств и мыслей. Во мне столько грехов, что их невозможно преодолеть. Даже тщеславие, и то душит изнутри.       — Майкл, а в чем ты увидел испытание веры? — Он слегка потрепал меня по плечу, то ли ободряя, то ли привлекая к себе внимание. Может быть он задавал этот вопрос уже не один раз. Настороженность. Испуг. Удивление. Как много всего в хаосе морщин и поблекших глазах. Даже для Ричарда я выглядел сумасшедшим. А ведь я не рассказал всего. Что к лучшему.       — Есть… Женщина… Она сводит меня с ума. Она говорит ужасные вещи обо мне. Которые правда. Все правда.       — Ты чувствуешь к ней желание? — Он сказал это как-то очень отстраненно и задумчиво. Так обычно бывает, когда мутная вода разговора рождает воспоминания. Я уже не мог сосредоточиться на интонации его вопроса, меня душили гнев и похоть.       — Да. Каждый раз. Как только я сталкиваюсь с ней, — я спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как горит кожа от стыда. Я пастор католической церкви, который должен идти по пути благодетели, поддался искушению дьявола… Как же хочется курить… Ричард медлил с ответом, видимо, находясь в шоке от моих слов. Его я тоже подвел.       — Ну, все мы не святые.       Я подумал сначала, что он пошутил. Но нет. Ричард был предельно серьезен.       — Ты не понял, по-моему, мне снится, что я ее…       — Да все я понял, — он неожиданно раздраженно махнул рукой в сторону, как будто отметая все сказанное мной. — Тебе не надоело корчить из себя святошу?       Я онемел от того, что услышал, безвольно уронив руки между коленей. Очки Ричарда скрадывали щедро разлитую в глазах злость, но мне не становилось от этого легче. Я искренне не понимал, чем мог вызвать его гнев.       — Послушай…       — Нет, это ты меня послушай, Майкл, твоя идеальность уже на зубах вязнет, — он резко встал, тяжело опираясь на подлокотник, и подошел к окну, оказавшись у меня за спиной. Не имея больше собеседника, я растерянно уставился на заварной чайник. Он был испещрен мелкими розочками, как лицо оспой. Я действительно настолько… Плох?       — Понравилась тебе женщина, какие испытания веры, что ты вообще городишь?! — Голос становился все раздраженнее. — Может тебя канонизировать за душевные муки?! Встает у него, видите ли, чудо просто!       У меня поплыло перед глазами, стараясь как-то сфокусироваться, сжал голову руками, продолжая сверлить взглядом чайник. Ничего не представляю из себя. Где вообще я, если все, что вызываю в других — желание себя окончательно уничтожить? Так люди меня видят, как… Святошу? Даже Ричард и тот как оказалось не испытывает ко мне ничего, кроме раздражения.       — Вон, прошлый пастырь, Райли, имел дочь Остинов у них же дома, а когда та забеременела, сказал, что она нагуляла. И ему все поверили! А девчонка спрыгнула со скалы в итоге. Её весь город затравил.       Я медленно обернулся, движения давались с трудом, приходилось преодолевать тупое отчаяние внутри, там, где должна была бы быть вера.       — Остинов?       Ричард посмотрел на меня абсолютно диким взглядом, поджал губы, поправил очки, а потом, оскалив мелкие крысиные зубы, неожиданно перешел на крик:       — Ты кроме себя кого-нибудь слышишь вообще?! А, пастор?! Остинов! Да! Это же самый важный момент моего рассказа!       — Да пошел ты, Ричард. Пошли вы все.       Уходя, с такой силой пнул ногой кофейный столик, что он опрокинулся, отлетев на приличное расстояние. Все в осколках фарфора. Они трещат под ногами. Как кости. Как белые хрупкие кости покойников.

***

      Джейкоб Райли. Его портрет висел в моем кабинете, рядом с портретами других предшественников. С залысинами, но сохранивший остатки некогда пышной курчавой шевелюры отец Джейкоб напоминал постаревшего ангелочка с рождественской открытки.       Глядя в его по-детски наивно распахнутые глаза, я не мог отделаться от чувства, что сказанное Ричардом было чудовищной ошибкой. Или, быть может, я что-то не так понял, не так увязал события?.. Торопливо отвел взгляд в сторону, словно боясь, что в мгновение пасторальный портрет превратится в сатанинскую маску. Разве можно представить этого человека извращенцем, домогающимся прихожанок? А если все догадывались о пагубном пристрастии отца Джейкоба, то почему никто ничего не предпринял? И неужели сами Остины не знали о том, что происходило в соседней комнате? Или они игнорировали происходящее? Что за бред… Больше похоже на разыгравшееся воображение старика. Как же хочется курить…       Начал зачем-то перекладывать предметы на столе, сдвигая их на миллиметры в тщетной попытке унять тревогу.       …Наверное, забеременела от кого-нибудь из местной шпаны, а потом выдумала душещипательную историю, лишь бы все пожалели бедную девочку. Сколько ей было? Восемнадцать? Двадцать?       Сознание с поразительной быстротой подкинуло картинку, в которой она извивалась подо мной, упираясь руками в грудь. Жалкая попытка оттолкнуть. Такая же жалкая, как и плотно сведенные ноги, которые раздвигаются, стоит лишь сильнее нажать коленом.       Чертова…       Видел в своей голове, как кривится и плачет. Просит, чтобы не трогал ее, пытается кричать, но я зажимаю ей рот рукой и продолжаю… Все это так нехорошо…       …шлюха.       Резко вскочил, опрокинув стул и вцепившись в край стола с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Почему эта стерва сидит в моей голове, преследует и изводит? За что я расплачиваюсь? Стало настолько тяжело дышать, что практически реально ощущал веревку на горле, которая все затягивалась и затягивалась… Хватит, хватит. Сейчас ты, Майкл, выйдешь из этой комнаты и забудешь об этом позором эпизоде. Очередном позорном эпизоде. Хватит. Пожалуйста. Хватит.

***

      Только бесконечная череда рутинных дел спасла меня, заставляя отвлекаться от собственных мыслей и сосредотачиваться на реальности. Но это не мешало словам Ричарда звучать в голове настойчиво как попсовая песня, поставленная на повтор. «Твоя святость вязнет на зубах». О чем ты, Ричард?! Какая святость?! Чья святость?! Я только недавно мечтал ее изнасиловать. Чуть не заорал в голос от отчаянья. Думай о Ричарде. Пожалуйста, думай о том, как тебя обидел этот чертов Ричард.       Я греб листья во дворе церкви, стараясь физической работой разогнать накатывающие уныние и то и дело вспыхивающую ярость, чью суть даже не мог для себя сформулировать. Куча кленовой мозаики все росла, а вместе с ней ширился и круг обид. Получается, все то, что составляет мою суть не вызывает ничего кроме раздражения? Так в чем же роль священника? В чем моя роль?       В конце концов, паства не обязана быть свидетелями моих горестей. И я действительно стал слишком тщеславен в попытке добиться сочувствия.       Как раньше я справлялся, не выдавая своих чувств? Когда уходила мать Питера, я сидел рядом с ней сутками, стараясь облегчить по мере сил ее расставание с этим миром. Хотя и полный негодования, что эту роль приходится играть мне, а не ее родному сыну, я сумел справиться с собой и отдаться во власть божию, приняв ситуацию такой, какой она складывалась. А что сейчас? Почему все это…       — Святой отец, вы же замерзнете!       От неожиданности я выронил грабли и только чудом сдержал ругательства. Вылетело из головы, что Мэгги пришла сегодня помочь заполнить приходские журналы. Точнее она заполняла, а я в очередной раз увиливал от неприятной и непонятной работы. Она смотрела на меня поверх очков, своей озабоченностью напоминая маму-утку.       — Надели бы куртку, — явно показывая пример, Мэгги поплотнее запахнула теплый кардиган. Я с трудом подавил желание прокомментировать такую заботу парой ядовитых комментариев. Видимо, решив, что молчание знак согласия, она удовлетворенно кивнула и достала из кармана пачку сигарет. Рот тут же наполнился слюной. Вспомнил вкус, разливающийся по горлу.       — Все хочу бросить, да то одно, то другое, — тон был просящий на грани с заискивающим. Наверное, таким прихожанам нравится, когда обличаю чужие пороки. Что угодно лишь бы их самих не тронули и не разуверили в собственной благопристойности.       — Дайте одну, Мэгги, — моя протянутая рука дрожала, хотелось думать, что от холода, но на самом деле это была дрожь нетерпения, я так хотел отдаться забытой привычке, что рот наполнялся вязкой слюной. Мэгги замерла, не донеся сигарету до рта.       — Отец Майкл, вы курите?! Не думала, что слабости, которые нас одолевают, свойственны… — Конец фразы не расслышал из-за крови, стучащей в висках. Поразительным образом все имеют представление о том, что я могу делать, думать и говорить, а на что не имею права, как будто я не человек, а книга с жизнеописанием безликого мистера N, переписывающаяся в зависимости от того, кто возьмет ее в руки. Не сумев справиться со злостью, молча выхватил из её расслабленной руки сигарету, а из второй зажигалку.       — Как сказал сегодня Ричард, меня пока не канонизировали, — неловко сжал сигарету зубами и принялся чиркать колесиком зажигалки. На растерянное одутловатое лицо Мэгги я старался не смотреть. И так жрало изнутри непреходящее чувство вины, не знаю сколько еще ее унций смогу выдержать. — Тем более когда-то давно я…       Первая затяжка отдалась таким головокружением, что мне пришлось вцепиться в плечо Мэгги. Но вкус… Вспомнил, почему начал курить. Когда мать прикуривала свою длинную тонкую сигарету, как только огонек касался табака, по комнате разносился неповторимый запах, щекотавший ноздри. Я был в него влюблен. Я и сейчас… В одном из снов курила и выдыхала дым в мой рот…       — Давненько же вы не курили! — Очередная доза кудахтанья вернула меня на землю. Аккуратно распрямился, всё еще опасаясь торнадо в голове. Затянулся. Как хорошо… — Наверное, вы хотите, чтобы это было нашей маленькой тайной? — Она глупо хихикнула, смотря куда-то вбок и суетливо открывая заломленную крышку пачки. Я с такой силой щелкнул по сигарете, стряхивая пепел, что она чуть не улетела в траву.       — Простите, не очень понимаю…       — То, что мы с вами курили.       Еще смешок. Я окончательно потерялся в догадках. Она что, считает это неким эквивалентом… Душащий кашель избавил от необходимости продолжать мысль. Надо было уводить разговор от этой темы, пока неловкость не достигла своего предела.       — Если хотите, говорите… Не вижу тут ничего такого. — Снова затянулся. А что волнует тебя, Майкл? О чем ты хочешь спрашивать каждого кого встретишь, чтобы… Чтобы… Увидеть ее. Ты же хочешь увидеть ее еще раз. Запрокинул голову, выдыхая дым в темнеющее небо. Это испытание веры, чтобы ни говорил Ричард. Или испытание похоти… Всё суть одно. — Здесь когда-то жили Остины. Вы ничего про это не слышали? Ричард сегодня мне рассказал об одной неприятной истории… — Я сделал вид, что замялся и опустил глаза.       — Остины… — Сигарета как будто приклеилась к губе, и когда Мэгги начала говорить, я все не мог оторвать от сигареты взгляда, загипнотизированный тем, что она никак не упадет. — Вот та, заброшенная ферма за городом, вроде бы Остинов. Помню, её хотели продать, я начала даже открывать дело купли-продажи, но что-то не вышло… Знаете, если из города выехать и налево…       Я прикрыл глаза, представляя себе дорогу. В моей фантазии одно из окон на втором этаже светилось. Я не знал, что хочу сделать, попав туда. Сознание, воспитанное в лоне церкви, кричало о том, что заблудшую душу нужно вернуть, обратить к свету… Только о чьей душе речь…

***

      Лежал без сна, рассматривая тени от деревьев, метущиеся по потолку. Некоторые из них походили на рваный дым сигареты.       Сел на кровати, растирая глаза руками. Не хотелось снова ложиться на отвратительно влажные теплые простыни. Навязчивые мысли, фрагменты сна, крутилась в голове, снова и снова вызывали перед глазами образ изгибающегося в похоти тела. Это невыносимо.       Пытаясь хоть немного совладать с собой, не нашел ничего лучше, как сползти с кровати на колени, собираясь помолиться, но в голове не было ничего. Ни одного подходящего слова. Господи, неужели это и есть моя суть? Она настолько ужасна, и я сам настолько ужасен, что даже не смею просить прощения у тебя за грехи. Всё, что скажу, будет недостаточно, потому что греховные мысли никуда не деваются из моей головы. Наоборот, их становится как будто больше. Хочу освободиться от них, стать тем, кем был раньше. Пусть этот человек был, как теперь понимаю, раздражающе правильный, но он знал, что делает и был уверен в том, что делает. Я же не знаю ничего. Эта женщина будто занимает меня всего, все мои помыслы. Иногда, Господи, я смотрю на себя в зеркало и не узнаю отражение. Прости меня, Господи, раба своего.       Опустошенный, я встал с колен, беспомощно скользя взглядом по увернутым тьмой предметам. И что мне даст облегчение? Снял одежду со стула у кровати и принялся медленно одеваться, не включая свет.       То, что и раньше.       Еще одна сигарета.

***

      До круглосуточного магазина идти было около пятнадцати минут, но за это время уже успел пожалеть, что вышел из дома, поддавшись минутной слабости. Зябкий ветер забирался под куртку, заставляя ускорить шаг в тщетной надежде согреться. Можно было бы почитать, отвлекая себя от греховных мыслей, но я выбрал самый простой способ. Опять. Поддаться другой слабости, якобы менее страшной, чем первая.       Толкнул дверь, оживляя колокольчик в приветствии, и застыл в дверях, забыв отпустить дверную ручку.       — Здравствуй, — замялся на секунду, не зная, куда себя деть. Не уходить же из магазина в самом деле, — Элиза.       Дернулась как от пощечины, скривив рот, и снова уставилась в журнал, который читала до моего прихода. Это я посоветовал Питеру отправить ее на настоящую работу, чтобы у девочки был свой источник дохода, и она стала бы более независимой. Как показало время, хреновый это был совет.       Подошел к прилавку, задумчиво разглядывая сигареты у нее за спиной. Так мало знакомых марок.       — Дай, пожалуйста, красные Мальборо и зажигалку.       Элиза подняла на меня глаза, широко распахнутые от удивления. Эти стереотипные мимические упражнения начали уже порядком меня раздражать.       — А вы себе?       — А тебе зачем?! — Рявкнул, бросая на стойку 20 евро. Тут же сжал зубы, стараясь сдержаться и не высказать вообще все, что думаю по поводу Элизы и её обвинений в мой адрес. Как нарочно вспомнилось, как она цедила сквозь зубы: «А в священники пошел потому, что импотент?». Хотелось залепить ей пощечину прямо сейчас. Почти выхватил у нее из рук пачку, выдернул зажигалку со стойки и, плюнув на сдачу, вышел все под тот же звон колокольчика.       Трясущимися от злости пальцами пытался подхватить язычок упаковки. Ничего не получалось, ногти скользили по полиэтилену с нулевым результатом. Медленно выдохнул, запрокидывая голову. Дай мне сил, Господи, пожалуйста. Иначе гнев возьмет верх, и я…       Колокольчик.       Почувствовал спиной взгляд, но упрямо продолжал пытаться открыть пачку. Не прошло и пяти минут, как у меня получилось. Достал одну, сминая фильтр, и прикурил, чувствуя, как отпускает напряжение внутри.       — Святой отец, простите меня, — слезливые нотки в голосе не будили внутри сочувствия. Только странное тупое равнодушие заполняло голову, все расширяясь, как сигаретный дым. — Я такие ужасные вещи вам наговорила…       Элиза расплакалась. Не мог заставить себя повернуться. И был ли в этом смысл, в разговоре лицом к лицу. Всё, что хотела сказать лично мне, уже сказала, теперь по сути говорит с моим образом в своей голове, перед которым чувствует вину. Я так и не сказал ей, что чувствую, так откуда ей знать? Нравственный ориентир? Судя по сцене на пляже, он отсутствует как таковой. Им нет до меня и до моих чувств никакого дела, только свое. Только «свое» становится персональным сокровенным божком. Дернул головой, как в судороге, отгоняя мысли. Я не должен так думать.       — Я вовсе, — в потоке рыданий очень тяжело было разобрать хоть что-то, я поморщился, делая глубокую затяжку и смотря на бегущие по улице листы. — Не хотела… Простите… Так стыдно… Не говорите папе… Пожалуйста…       — Замолчи.       Ветер сдул пепел, на секунду рассыпая его горящими искрами по воздуху. Её не волнует собственное поведение, только лишь скорый на расправу Питер. Что ж. Не все способны на раскаяние. Хотелось и не хотелось спать, странное чувство, когда тело устало, а мозг слишком возбужден, на грани болезненности и никак не может остановиться.       — Ты ведь на машине? — обернулся для того лишь, чтобы увидеть ее зареванное лицо с размазанной ладонями косметикой. Элиза выглядела такой по-настоящему несчастной, что я смягчил тон, ощущая нечто похожее на угрызения совести за сухость. Она кивнула в сторону, указывая на маленький, припаркованный почти у входа в магазин, форд. — Сможешь меня подвезти кое-куда после смены? Когда она у тебя кончается?       — Через час, — Элиза сделала попытку улыбнуться, видимо расценив мой вопрос, как жест применения. На самом деле это был жест конца, моего конца, как некой прошлой личности.       Я хотел увидеть ее. Не знал, что буду делать… То ли спасать… То ли падать.

***

      Меня разморило в теплой машине, и я провалился в поверхностный путанный сон, скрючившись на переднем сидении. Снилось, будто демон шепчет что-то на ухо, чувствовал когтистые лапы у себя на плечах, пригибающие к земле, но не мог сдвинуться с места и все слушал, слушал, готовый разрыдаться от того, что он говорил. Что-то о грехе, предательстве и сокрытии…       — Святой отец!       От неожиданного прикосновения к руке дернулся и со всей силы вошел коленом в бардачок. Боль быстро вернула меня из кошмара сна в реальный кошмар.       — Ой, извините, — Элиза виновато улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги. — Не думала, что вы испугаетесь.       — Ничего, — растирал ушибленное колено, кривя лицо. Слишком много травм в последнее время. Хотя лучше уж проснуться так, чем продолжать смотреть на происходящее внутри своей головы.       — Я просто хотела спросить… — Она помедлила, будто, не решив окончательно стоит ли вообще задавать вопрос. — Вы меня простили?       — Конечно, я же священник, — саркастический комментарий сорвался с языка быстрее, чем разум сумел его отсеять. Впрочем, девочка не поняла, что я имел в виду.       — Спасибо, святой отец, такого больше не повторится.       — Это ты не мне, Господу обещай.       Открыл окно, прикуривая сигарету. В горле комом застряли возбуждение и паника. Я не… Я не. Да нет, я получается, как раз такой. Никак не могу понять, зачем я туда еду. Да, после того, что сказал Ричард, мне стало ее жаль, она стала более человечной. Но это скрывает в себе ловушку, начинаю относиться к ней как к обычной женщине, а не как к похотливой дьявольской твари.       Движущаяся чернота за окном. Я едва различал силуэты низких заборчиков, перегораживающих бесконечные, тоскливые до зубовного скрежета поля.       — А что там? На ферме? Мы были там с… — Закашлялась, словно подавилась. Как будто я не понимаю, чем занимаются подростки в таких местах. Как-то раз я чуть сам не занялся этим в заброшенном амбаре. Неприятные воспоминания собственного духовного унижения. — И там никого не было. Папа хотел купить эту землю, но хозяева такую цену заломили, он сказал, что…       — Меня там ждут. Наверное. Не знаю. Приедем, посмотрим.       — А у вас все нормально?.. — видимо, облегчение от вины передо мной теперь толкало Элизу на дружеские разговоры для успокоения самой себя и демонстрации, что все очень даже хорошо. С сожалением выкинул бычок в окно. Сигареты всегда так быстро заканчиваются, и руки снова становится некуда девать.       — Плохо сплю.       Остаток пути прошел в тишине. Когда Элиза затормозила у дома, я уже знал, что увижу. Отблески каминного огня на окне. Она меня ждала.       — Ты езжай тогда, Элиза, я назад сам… Доберусь.       Она забеспокоилась:       — Вы если вдруг что, звоните мне, я приеду, заберу Вас, это несложно, тут на машине полчаса, а пешком…       — Пока, Элиза.       Поспешно вышел, тихо захлопнув дверь машины. На секунду поймал ее озабоченный взгляд. Похож со стороны на сумасшедшего?.. Подождал, пока Элиза развернется и поедет в сторону города, не хотелось бы, чтобы она увидела, кто откроет… Только после того, как машина скрылась за поворотом, я медленно пошел к двери, всматриваясь под ноги, чтобы не споткнуться о какую-нибудь ржавую лопату.       Замер перед дверью, не зная, что делать. То ли бежать, то ли стучать… Решила за меня. Дверь открылась, приглашая войти.

***

      Стояла у камина, всматриваясь в огонь. Всё то же серое платье. Как будто не заметила, что я вошел, даже не обернулась. Комната была удивительно обжитая. Словно оказался не на заброшенной ферме, а в…       — Тут все так, как я запомнила, — повернулась ко мне, приветливо улыбаясь. Блики играли на лице, прекращая тонкую улыбку в сатанинский оскал.       — Послушай… — Кашлянул, прочищая горло, которое начало першить от напряжения, — Я… То, что с тобой произошло ужасно… — Поняв, что говорю все это ковру, заставил себя поднять глаза. Слушала как будто с интересом. — С трудом представляю, как такое вообще могло произойти… Я буду молиться, чтобы Бог коснулся тебя, только покаянием я могу расплатиться за чужой грех, но не…       Неожиданно рассмеялась, весело, переливчато, как колокольчик, и я осекся на полуслове. Подошла очень быстро, вцепляясь пальцами в отвороты моей куртки, и встала на цыпочки, ровняясь со мной глазами. Изогнутые в усмешке рельефные губы слишком близко.       — Ты этого хочешь. — Поймал себя на том, что перестал дышать. — Это ты зовешь меня своими снами, святой отец, я уже объясняла, только ты не хочешь слушать. Я тебе нужна.       — Нет! — схватил ее за запястья, оттолкнув от себя. Ненавижу ее, ненавижу все что она говорит, лучше сдохнуть, чем слышать всю эту…       Почувствовал, как пальцы сжались в кулаки. Все ненавидят правду.       — Нет, так нет. — Посмотрела на мои руки, отступив еще немного, словно испугалась, что ударю, но черные глаза оставались раздражающе спокойными. — Если ты все же пришел, давай выпьем чая. Это не запрещено?       — Нет, не запрещено.       — Садись, — кивнула на кресло у камина, — я сейчас все принесу, посидим, ты расскажешь что-нибудь благостное и отправишься домой. Я объясню, как добраться побыстрее.       Она ушла в глубину дома, оставив меня в одиночестве. Ненависть сменилась растерянностью, почти против воли осмотрелся, заметив на стене неплохие охотничьи гравюры с гончими, и начал стаскивать с себя куртку. Чай так чай. Иногда чай лучше душеспасительных бесед, порой даже меня они утомляют. На камине были расставлены в беспорядке фигурки пухлых ангелочков. Если забыть на секунду, кто сейчас тут живет, это можно было бы назвать милым.       От нечего делать кочергой растревожил угли в камине. Рядом валялись поленья, почему-то их не уложили в корзину, а просто бросили рядом. У нее не хватило сил?.. Плохо понимая зачем, сложил как полагается. Странная помощь. Никому ненужная. Сколько уже можно готовить чертов чай.       Как только сел в кресло, послышались шаги. Как будто босиком…       — Прости, Майкл…       Обошла кресло, останавливаясь прямо передо мной. Дернулся как в нервном тике, хотел было встать, но вместо этого только просипел какую-то ахинею. Стояла обнаженная, как во снах. Гладкая кожа в красных бликах каминного света.       — У меня нет чая.       Скользнула ко мне на колени, запуская руки под свитер и гладя живот, подцепляя ногтями ремень брюк. Укусил себя за губу, сдирая кожу, лишь бы не застонать в голос. Обжигающе горячие руки.       Я должен был уйти, просто уйти, это же так просто скинуть ее, встать, дойти до двери, повернуть ручку и выйти вон. Но нет, сидел как парализованный, не имея воли даже отвести глаза от её лица. Боялся смотреть вниз. Чувствовал, как обхватывает меня бедрами и трется, трется, пачкая смазкой, настолько порочная, что если еще и буду смотреть… Не могу… Закрыл глаза. Верх малодушия. Будто отдал себя в чужое распоряжение.       Ее губы совсем близко, прерывистое дыхание на моей шее. Прижалась ко мне, заставляя вспоминать, что это уже когда-то было то ли во сне, то ли…       — Ты один из самых красивых мужчин, что я встречала.       Коснулась губами мочки уха, посасывая, лаская языком. Почти закричал от удовольствия. Все, что хотел — притянуть ее к себе за бедра, чтобы была ближе, чтобы слилась со мной, но вместо этого вцепился в подлокотники кресла. Я боялся того, что хочу.       — Как мало тебе нужно, святой отец… — спустилась ниже, вылизывая шею, заставляя меня почти плакать и стонать, стискивая зубы до скрипа. Водила руками по лицу, обрисовывая подушечками пальцев контур губ. Каждую секунду этой игры хотел обхватить один из пальцев губами. Хотел всю ее попробовать на вкус, каждый сантиметр чертового тела. Чувствовал ее возбужденные затвердевшие соски, вспомнил, как ласкал их у другой через блузку… Их тоже можно обхватывать губами. Но не могу… Не могу…       — Потрогай его… — выдохнул еле слышно, подаваясь бедрами вперед, прижимаясь к ней ближе, так близко, как только мог. Готов был умолять. Валяться у нее на ногах, лишь бы согласилась. Все равно, что будет потом…       — Конечно, пастор… — опустила руки на ширинку, поглаживая член через ткань так сильно, что еще немного, и я кончил бы. — Ты же просил утешения…       Расстегнула молнию, прикасаясь к члену, заставляя меня содрогаться всем телом. Сжала кольцом пальцы, медленно проводя вниз вверх… Потерлась о него своей мокрой… Больше не мог думать… Это слишком… Хорошо… Сжимала так сильно и гладила второй рукой так нежно…       — Кончи, — прошелестела в ухо, лаская языком, — кончи для меня…       Начала двигать рукой резко и быстро, доводя до исступления. Кончил со звериным воем, впиваясь в её бедра ногтями, сдирая тонкую кожу, и чувствуя, как жаркое тело напрягается от удовольствия боли. А потом… Когда открыл глаза…       …Увидел с каким сучьим восторгом слизывает семя с пальцев. И это вызвало лишь новый прилив возбуждения вместо отвращения. Прости меня, Господи…       — Давай продолжим… — склонилась к уху, обнимая за шею, запуская руки в волосы. Вдыхая запах ее тела до боли в легких, боясь упустить хотя бы крупицу. — Давай еще…       — Нет, я не могу. Не могу. Дай встать. — Я подался вперед, собираясь наконец-то уйти, но она с неожиданной силой уперлась мне в грудь руками.       — Даже не хочешь попробовать доставить удовольствие мне? — схватила меня за запястье и потянула, направляя руку между своих бедер. Дал ей такую пощечину, что голова мотнулась в сторону. Взвыла, закрывая лицо дрожащими пальцами. Только после того как начала плакать понял, что сделал.       — Прости… Я не… — провел рукой по ее волосам в жалкой попытке успокоить. Они были почти невесомые на ощупь и проскальзывали сквозь пальцы, рассыпаясь на отдельные тонкие пряди. Дрожала всем телом. Мне стало невыносимо стыдно за все, что делал и продолжаю делать. — Мария, пожалуйста…       Погладил ее по спине, чувствуя птичьи косточки выпирающего позвоночника. Так нельзя. Все неправильно. Только вот возбуждение не пропадает. Ощущение соприкосновения наших тел завораживало… Рука все скользит и скользит по выбеленной коже… Наконец, убрала от лица ладони, смотря на меня темным взглядом, ответом на который была лишь тревога.       — Ударь еще… Майкл… — Подставила вторую щеку, облизывая пересохшие губы и начиная ласкать себя, задевая рукой снова вставший член. Слышал, как хлюпает от каждого движения ее пальцев. Кончила на третьей пощечине.

***

      Вкрадчивый голос будил настойчиво, создавая ощущение ласковой заботы. Чувствовал сквозь сон, как чья-то рука гладит меня по волосам, зарывается в них пальцами, нежно массируя кожу…       Резкое осознание происходящего едва не заставило взвыть в голос. Вспомнил что сделал и чьи это руки. Как я мог, как мог поддаться такому искушению… Ведь я… Я хотел… А что я хотел на самом деле?       Сидела на подлокотнике кресла, глядя в мое запрокинутое лицо. Что-то шептала, очень тихо, на грани возможности услышать, но я не хотел разбирать слова. Резко отмахнулся от ласковой руки, вызвав лишь усмешку вечно алых губ.       — Ничего не снилось?       Отвернулся от нее, судорожно сглатывая. Невыносимый стыд за то, что сделал заставлял только что не кричать в голос. Наверное, в такие минуты люди кончают самоубийством, не в силах перенести самих себя. Как я мог? Прикрыл глаза трясущейся рукой, будто надеясь, что это принесет облегчение.       — Перестань, — легонько потрепала меня по плечу, — ты просто сделал то, что хотел. Глупо страдать по прошлому.       Резко обернулся к ней, оскалившись в гневе, с желанием вновь ударить ее со всей силы. Так чтобы валялась на полу и умоляла оставить ее в покое.       — Твоя душа прогнила насквозь, ты просто…       Наклонилась так резко, что я моргнул, испугавшись движения. Губы почти коснулись моих. Тут же забыл про злость, подаваясь вперед и жгуче ненавидя себя за это.       — Скажи, пастырь, — дышал ее выдохом, — скажи, что я шлюха…       С трудом промолчал, чувствуя, как сжимается в спазме горло. Усмехнулась, вставая с кресла и оправляя длинную шерстяную юбку-шотландку.       — Поехали, я отвезу тебя в церковь. У тебя же сегодня проповедь. А уже пять утра.       Оставалось только тяжело вздохнуть. Ведь я забыл. Я забыл о своих обязанностях.       — И как… ты… Эээ… Перемещаешься?.. — Встал, потеряно оглядываясь в поисках куртки.       — На метле, Майкл. Я же сатанинское отродье. Или ты забыл?

***

      Перемещалась она на старом пикапе, который никак не походил на ведьмовскую метлу. На улице было все так же темно, как и когда я ехал сюда с Элизой, как будто эти чертовы дни бесконечные, и я запутался в них, тыкаясь наугад в разные углы, словно новорожденный щенок. Мария, как все же невыносимо тяжело называть ее по имени, будто предаю светлый образ другой, вела машину намного быстрее Элизы и с некоторым трудом, как мне казалось, вписывалась в повороты, что рождало во мне постоянное желание курить.       Прикуривая третью, от нечего делать стал разглядывать хлам на приборной доске. Косметика, гребешок, буклеты, в том числе и моей церкви, шпильки для волос. Если забыть о её сущности, то со стороны выглядела удивительно человечно. Как раз эта ее человечность и становилась постоянной причиной сомнений в здравости моего рассудка.       Надо думать о проповеди, а не о… Хотя, что я могу сказать прихожанам, если сам провалился настолько глубоко в разврат, утратив большую часть своих же мыслей и рассуждений.       — А ты хочешь девчонку? — Вопрос был задан так неожиданно, что я чуть быть не выронил сигарету.       — Какую девчонку?       — Ну, Элизу. Насколько знаю, ты застал ее в таком интересном положении, что прямо даже…       — Откуда? — Не хватало еще, чтобы она за мной следила. Со злостью выбросил бычок в окно, тут же доставая новую сигарету. В горле уже начинало першить. Кажется, недавно я понял, почему начал курить, так вот теперь настал момент вспомнить, почему бросил. Потому что нет внутреннего тормоза. Наверное, и в священники пошел поэтому. С целью найти что-то извне, что могло бы меня регулировать. Как прозаично.       — Просто знаю. Считай это… Ты всегда такой унылый? — Она повернулась в мою сторону, сморщив нос, как будто унюхала что-то крайне неприятное. Козий сыр или…       — Уныние — грех, от которого надо себя отвращать.       — Но если уныние грех, почему тогда ты такой унылый, что у меня аж скулы сводит?       — Я не унылый, я обычный.       — То есть для тебя уныние — обычно?       — Заткнись и следи за дорогой! — рявкнул, хватая ее за затылок и разворачивая голову прямо. Оскорбленно замолчала, негодующе пыхтя, что явно к лучшему. Этот бесконечный поток слов вызывал ввинчивающуюся в висок боль. Хотя быть может боль от сигарет и плохого сна, не знаю, я…       — Так что с девчонкой? — Молчание не продлилось и пяти минут. Я тихо застонал сквозь зубы.       — Ничего с ней. Просто ничего. То, что она делала со своей подружкой отвратительно. Католичество такое не одобряет, и я…       — Но ты ей так нравишься, — это было сказано почти что с грустью, я невольно повернулся к ней, пытаясь понять, не шутит ли.       — Да откуда ты это все берешь? Бред какой-то.       — Ну… — смешно сложила губы трубочкой. Всё это плохо кончится, очень плохо. — Считай, что я могу читать некоторые мысли. Например, те, в которых ты обо мне мечтаешь.       — Я о тебе не мечтаю.       — Ага, конечно, — довольно глупо хихикнула, наконец-то замолчав. Неужели я нравлюсь Элизе? Тогда то, что она подошла ко мне так близко, было намеком? Ооо… Интересно, я испытал уже весь спектр неловкости или нет? Надо с ней поговорить, объяснить, что… Осталось только придумать, что ей объяснить и все будет прекрасно. Почувствовал, как нервно дернулся угол рта. Наверное, стоит попытаться донести до нее, что она меня не привлекает, дабы не множить подтексты. И я не могу отвечать на ее знаки внимания, потому что священник, хотя последнее уже выглядит как откровенная ложь.       — Приехали, — выдернула меня из мыслей, заставляя снова осознавать где я и с кем. Мучительно.       Остановилась перед моим домом, выглядящим в темноте хаотичным нагромождением линий. Когда уже начнет светать…       — Спасибо. Очень… Спасибо.       Неожиданно резко схватила меня за руку, сильно сжимая пальцы. Посмотрел сперва на ее багровые ногти, медленно поднимая глаза выше, пока взгляд не остановился на чуть приоткрытых губах.       — И даже не пригласишь на чай?       — Попили уже, — выдрал свою руку и вышел из машины, нарочито громко хлопнув дверью. Сидела, поджав губы и смотря на меня со смесью презрения и удивления. Или это мой воспаленный мозг так интерпретирует ни в чем неповинную радужку со зрачком. Ушел, больше не оборачиваясь назад, пытаясь забыть все то, что было пару часов назад. Наивные мечты.

***

      — Что есть вера? Вера есть фундамент наших душевных порывов, цемент, скрепляющий наше существо. Чем слабее вера, тем слабее дух наш, — скользнул взглядом по Марии, сидела, подперев голову сжатым кулаком, изображая интерес. Специально пришла еще помучить меня. — Мы опаляем себя изнутри грехом. Ужасно ступить на этот путь, иссушающий душу, но не отрекайтесь от него, ибо путь этот легок и оттого заманчив.       И чем дальше идем мы по нему, тем меньше в нас света Господнего и тем дальше мы от цели нашей жизни во служении. Не у многих остаются силы сойти с этого пути, не многие возвращаются назад. Но возвращение в объятия Бога всегда благая весть, ибо только так, в служении, можем получить прощение. Но одинаково ли прощение Бога и прощение нас самих? Сможем ли когда-нибудь простить сами себя за грехи и пороки, в коих погрязли? Ведь мы погружались и принимали подношения дьявола добровольно, только мы виноваты в том, что согрешили. Только стараясь приблизиться к собственному прощению, мы способны двигаться вперед. Каждое искушение, которому мы оказываем сопротивление, делает нашу веру крепче. Но не можем мы сами судить о крепости своей веры, ибо это порыв тщеславной греховной души. Только считая, что верим недостаточно, мы способны совершенствоваться внутренне, приближаясь к свету божественному, который все равно будет оставаться бесконечно далек от грешной души нашей. Легло обличать в других грехи, закрывая глаза на свои, но это ведет лишь к потере веры. Мы начинаем притворно заботиться о вере других больше, чем о своей, что делает нас безоружными перед поисками Дьявола.       Я говорил еще долго об искушении, падении и вере, стараясь сподвигнуть паству к самоанализу своих действий и, судя по сосредоточенным лицам, многие прихожане сохраняли поразительную включенность в мои размышления.        Под конец службы в глазах начало плыть от усталости, и закончил я гораздо более тихим голосом, чем обычно. Сегодня проповедь походила скорее на скрытую исповедь или чтение вслух дневниковых заметок, я надеялся, что, быть может, такая завуалированная откровенность поможет другим не заблудиться в темноте своих греховных помыслов. Как это сделал я…       От истощения мысли путались, и когда я стоял у дверей, провожая прихожан, то не мог соорудить ничего стоящего из слов, отделываясь сдержанной улыбкой и маловразумительными речами. Так хотелось спать, что не мог дождаться, когда же наконец останусь в одиночестве. Но обстоятельства были явно против меня, и, провожая Браунов, я был обречен выслушивать долгую бессвязную речь Питера, который пытался похвалить проповедь, видимо, чувствуя вину за последний инцидент у себя дома. Но похвала выходила на редкость убогой, поскольку он плохо понимал, о чем я вообще говорил. В какой-то момент мне даже показалось, что Питер пьян, но я решил не задавать лишние вопросы из-за малодушия, боясь очередной сцены и очередного удара в челюсть.       — Элиза, а ты не задержишься на пару минут? Я хотел тебе кое-что сказать.       Девочка испуганно посмотрела на меня, но покорно отошла в сторону, пройдя к парковой скамейке недалеко от входа. Через десять минут, проводив последних прихожан, я подошел к ней, присаживаясь рядом и доставая пачку сигарет. В голове не было ни одной мысли. Вообще не было сил ни на что… Но я уже и так нанес Элизе огромный вред своим импульсивным поведением и может даже подорвал веру в церковь. Потому что надо было попытаться объяснить, а не орать как сумасшедший.       — Элиза, я хотел поговорить с тобой о… — Ледяной ветер пробирал до костей, я поежился, вертя в руках пачку и не зная, как иначе успокоить пальцы, — твоих чувствах ко мне.       Лицо девочки вытянулось и посерело, она уставилась на меня глаза полными самого настоящего ужаса. Будто зашел за черту, к которой даже не должен был приближаться. Так что, Мария была права?       — Я не хочу умалять или насмехаться над твоими… переживаниями. Думаю, я должен попросить у тебя прощения так же, как ты у меня, за свою резкость и нетерпимость, — сглотнул ком в горле и бросил взгляд на открытую церковную дверь. Прямо на пороге Мария о чем-то весьма мило беседовали с Ричардом. Смеялась и прикасалась кончиками пальцев к его руке. Как пружина сжалась внутри, с трудом смог усидеть на месте и вернуться мыслями к Элизе, которая так ожидающе наивно смотрела на меня, комкая в руках бумажный платок, что мне стало окончательно не по себе. — Я не в силах ответить тебе взаимностью, не потому что ты этого недостойна, а потому что мое сердце отдано Богу. Я говорю это, чтобы прикосновение к тайне и несение ее не мучали нас обоих.       Элиза отвернулась от меня в сторону, явно готовая разрыдаться. Какого черта она разговаривает с ним?! Неужели рассказывает…       — Мне можно идти, отец Майкл?       С трудом поняв, о чем меня спрашивают, я молча кивнул, боясь выдать гнев голосом. Она нарочно так делает? Нарочно не дает выполнять мою никому ненужную работу? Может Элиза вообще ничего такого и не думала, а я просто попался на дьявольский трюк… Но нет, она же почти плакала… Хотя… Один лишь Сатана может понять женщин.       Только сейчас заметил, что сжимаю сигаретную пачку в кулаке. Прекрасно. Бросил её в мусор и как можно медленнее подошел к смеющейся парочке, скрещивая руки на груди. Никчемная попытка себя успокоить. Первой меня заметила Мария, скользнула глазами, покраснела и, кинув прощальный взгляд Ричарду, проскользнула мимо меня к выходу. Я обернулся, смотря, как быстро она отдаляется, легко ступая по палой листве.       — Прекрасная проповедь, Майкл.       Кивнул, не отрывая взгляда от тонкой фигурки. Подошла к припаркованной на другой стороне улице машине. Счастливого пути, чертова стерва.       — О чем ты с ней говорил?       Брови Ричарда взлетели, отчего лицо удивительным образом стало еще круглее и беззащитнее. Мне стало совестно за резкий тон, и я оборвал себя, не давая продолжить. В конце концов, Ричард точно не виноват, что я способен только на похоть и грех.       — О проповеди. Майкл, я как раз хотел извиниться… — Он даже снял очки, начав протирать их свитером, но я резко покачал головой.       — Не стоит, Ричард.       И прошел мимо него, чувствуя, как блеклый взгляд ввинчиваться в спину. Не придумал ничего лучше, как сесть за переднюю скамью и начать молиться. Прости, Господи, что посредством тебя избегаю разговора с другом… А друг ли он мне вообще? И что есть друзья? Почему я так одинок? Почему я только сейчас это ощутил?.. Это испытание? Я и забыл о том, что совсем недавно видел ее, как испытание веры… Теперь она… Кто? Кто она и почему не может быть никем?

***

      Я до последнего оттягивал уход домой. Находил очередное неотложное дело, пока, наконец, не устал до такой степени, что при попытке что-то сделать или прикурить еще одну сигарету не начинала подкатывать тошнота.       И все равно, закрывая церковь, как будто назло, несмотря на резкую боль в горле, закурил, словно поставил перед собой цель самоубиться таким способом в кратчайшие сроки. Кому это все нужно…       Откуда все это в моей голове, иногда кажется, что вместо мозга её нафаршировали тревожным бредом.       Ледяной воздух с моря хотя бы немного заставил прийти в себя и перестать топтаться вокруг прописных истин, которые я все никак не мог разложить по полочкам. Я даже немного ускорил шаг и подумал, что не прочь бы чего-нибудь съесть.       В магазине, в который зашел по дороге домой, долго стоял около витрины с пивом, читая этикетки, но вовремя остановился, стыдливо отведя взгляд в сторону. Что, всё настолько плохо? Наверное. Когда брал очередную замороженную бурду из холодильника, стало так плохо, что готов был разрыдаться прямо там, где стоял, обнимаясь с ледяной картошкой… Побросал в корзинку что-то еще, даже не рассматривая, что именно, и пошел на кассу. Это то, ради чего я каждый день встаю, это прямо оно?       С трудом доплелся до дома, шатаясь как пьяный. Кое-как запихнул еду в старенький холодильник, аппетита уже не было, хотелось только сидеть и курить. Вспомнил, что надо снять куртку. Это было очень утомительно, нести ее на вешалку, поэтому бросил прямо там, где стоял. Туда же полетел свитер. Не могу. Так жарко, что начинаю задыхаться.       Старое вельветовое кресло подо мной жалобно хрустнуло. Опять гудели трубы. К своему стыду не выдержал и разрыдался. Плакал и проклинал себя за это. Как так можно, как девка. Я во что вообще превратился? В какой-то жалкий комок слизи… Прикурил, чтобы немного успокоиться, задумчиво наблюдал за трясущимися руками и разлетающимся во все стороны пеплом. Не знаю сколько так сидел с тлеющей сигаретой, следя за подымающимся дымом в полном отупении.        Мысли снова вернулись к ней, влекомые в этот чертов бермудский треугольник, в котором я пропадал. Прикрыл глаза, вспоминая, как ласкала член руками. Интересно, а если бы взяла в рот, это было бы как… Расстегнул ремень брюк и ширинку, жадно затягиваясь сигаретой. Она бы согласилась… Сделать это ртом… Начал дрочить себе, сначала медленно, но чем сильнее представлял, как член ходит у нее в глотке, тем быстрее… Хорошо бы ей не нравилось, хорошо бы я немного заставил её… Она бы хрипела, когда заставил бы взять глубже… Чтобы, чтобы… Всадил себе окурок в предплечье, сцепив зубы до скрежета. Так тебе и надо, бесхребетный… Провернул в ране, захрипев от боли и бросил дрожащей рукой смятый бычок в стакан, скрючившись в кресле. Это… Это… Ужасно… Все, все что я делаю просто ублюдочно. Вот бы закрыть глаза и все забыть.       Не смог сперва понять откуда шел стук. Словно стучат изнутри по черепу…       Почему именно сейчас, когда нет сил… Распрямился с трудом, подавляя тошноту и дрожащими руки затягивая ремень на брюках. Комната двоилась, приходилось щурить правый глаз, чтобы хоть немного собрать картинку.       За дверью стояла она с каким-то свертком из фольги в руках. Очень строгое лицо и плотно сжатые алые губы. Я привалился головой к двери, покачиваясь.       — Что нужно?       Молча протиснулась мимо меня, заставляя снова вдыхать свой запах и сглатывать набежавшую слюну. Все так же не обращая внимания на меня, прошла к креслу и села на подлокотник. Будто к подруге пришла. Птичка на жердочке. Волнистый попугайчик. Хлопнул дверью с такой силой, что зазвенела дешевая стеклянная люстра.       — Я тебя не хочу сейчас. Не те мысли прочла.       — Сядь, придурок, — с такой яростью выплюнула, что я растерялся, уставившись на нее с молчаливым вопросом. Закатила глаза, цокнув языком, и выдавила из себя с присвистом, — пожалуйста. Я не буду к тебе лезть.       Зачем-то поверил ей и, всё так же шатаясь и припадая почему-то на левую ногу, дошел до кресла, неловко опустившись на самый его край. От нее шло тепло.       — Ты решил себя довести? — Бесцеремонно схватила меня за предплечье, показывая мне же ожог. Будто не в курсе.       — Нет, — отдернул руку, заваливаясь на противоположную сторону кресла подальше от нее, и прикрывая глаза ладонью, — я делал плохие вещи.       Она тяжело вздохнула, прямо чувствовал, как не отрываясь смотрит на ширинку.       — Ну и дурак же ты, Майкл, — зашуршала фольгой. — На, ешь.       Открыл глаза, лицезрея прямо перед своим лицом кусок пирога.       — Меня тошнит, не хочу.       Наклонилась к уху, обдавая горячим дыханием, сразу вспомнил язык ласкающий мочку.       — Если ты, идиот, прямо сейчас не съешь это, я в тебя силой запихну. Не в моих интересах, чтоб ты сдох. На, — всунула в мою руку непонятно откуда взявшуюся вилку, — начинай немедленно. Давай.       На втором куске подпирающая горло тошнота немного отступила, позволяя дышать нормально, а не с силой втягивать воздух. Почувствовал руку на своей спине, как она медленно водит по позвоночнику вверх-вниз, будто успокаивая.       — Зачем ты себя так мучаешь?       Пожал плечами, начиная есть пирог с какой-то неприличной скоростью, заглатывая его целыми кусками. Рука все больше меня отвлекала, была слишком горячей и беспокойной. Стало жгуче хотеться почувствовать ее в другом месте.       С разочарованием положил вилку на пустую подложку из фольги. Даже не понял, с чем был пирог, наверное, с мясом… Или с почками…       — Спасибо, было вкусно.       Рука исчезла со спины, снова вернув холод, который доводил до отчаяния.       — Хорошо, я тогда пойду, — встала с подлокотника, сворачивая фольгу в комок. Перспектива остаться одному была настолько пугающей, что я вскочил, хватая ее под локоть.       — Останься. Еще на чуть-чуть.       Страх постепенно превращался в панику, которая сдавливала горло. Это ужасно сидеть здесь и слушать, как разговаривают трубы. Совсем одному. Совсем.       — Ну ладно, — она растерянно посмотрел спева на меня, затем на руку, сжимающую ее локоть, — если ты настаиваешь.       Села на диван, задумчиво расправляя юбку на коленях. Удивительно невинный вид.       — Я поговорил с Элизой. Думаю, ты была права.       — Конечно, я была права, — фыркнула, наморщив нос, — она, когда отлизывает у своей подружки, представляет, как это делаешь у нее ты.       — Может перестанешь уже?!       — А что я сказала? Правду? Смотрю, Майкл, она тебе не по душе.       — Ты специально это говоришь, чтобы я… — слово застряло в глотке, никак не мог заставить себя его выплюнуть.       — Захотел сделать это со мной? А я не против, давай! — выкрикнула со злобой, пытаясь расстегнуть тугой пояс юбки, но ничего не выходило, лишь ломала ногти, оттягивая его не в ту сторону. — Смотрю, девка-то тебя возбуждает! Что, хотел на них передернуть, да заметили?!       Вскочил, перешагивая кофейный столик, и со всей силы врезал ей тыльной стороной ладони по лицу. Согнулась, заваливаясь на правый бок и почти касаясь лбом сиденья дивана. Даже не вскрикнула.       — Чтоб я такого вообще больше не слышал, поняла?! — Cхватил ее за плечо, заставляя сесть. Уставилась на меня огромными от испуга глазами. Из носа и разбитой губы тонкой струйкой текла кровь. Такой сильный укол стыда я не испытывал никогда. Я же не мог сделать это. Я не мог ее так ударить. — Мария, прости, прости, сейчас… — Никак не мог сообразить, что делать.       Схватила меня за руку, второй размазывая кровь по лицу, становясь похожа на ожившую картину сюрреалиста.       — Сделай мне приятно, — отколола булавку на юбке, раскрывая запах. На ней не было белья. Только чулки, обхватывающие бедра ажурной резинкой, к которой хотелось прикоснуться.       Как завороженный смотрел на бесстыдно раздвинутые ноги… На секунду будто выключился, падая на колени.       — Я не умею ничего.       Застонала, подаваясь вперед.       — Вылижи…       Как только коснулся языком, взвыла, выгибаясь на встречу. Подхватил ее под ягодицы, слизывая текущую смазку. Плохо понимал, что делаю, входя в нее языком. Мария стонала, захлебываясь обрывками слов. Я сам ей захлебывался, доступность сводила с ума. Готова была отдаться мне прямо сейчас. Сделал то, что уже делал когда-то во сне. Испачкал в смазке палец и медленно вставил в её анус, преодолевая напряжение мышц. Закричала уже в голос, сама насаживаясь, будто получала особенное удовольствие от боли. Умоляла добавить еще. Лизал и трахал её пальцами бесконечно долго… Хотел ее. Хотел до боли.       Больше не мог. Терпеть. Смотрела, как я встаю, расстегивая ремень. Сучий восторг в глазах. Как тогда, когда ее трахал Зверь из сна. Когда вдалбливался в нее. Повернулась спиной, задирая юбку.       — Ты… — Захотелось понять каково это. Полностью обладать женщиной. Марию колотила крупная дрожь, чуть провел пальцами между разведенных ног, заставляя выгибаться в спине.       Уже готов был войти в нее, как в дверь позвонили. Я замер с руками на ее бедрах и членом, который терся между ее ног, тупо смотря на дверь. Еще раз. Поток ругательств, которые она извергла из себя был настолько богохулен, что захотелось снова ударить ее по лицу.       — Одевайся, — подхватил с пола свитер, вытирая им лицо и затем натягивая на вспотевшее тело. Как же омерзительно. Дрожащими пальцами пытался затянуть ремень. Как все… Вовремя! Мария, продолжая ругаться сквозь зубы, оправляла юбку. — Иди наверх, посиди там, только тихо.       Нарочито громко простучала каблуками по деревянным ступеням. Что за чертова стерва. Подождал, когда поднимется, и открыл входную дверь. Ричард. Я еле сдержался, чтобы не закатить глаза, но вынужден был хотя бы предпринять попытку улыбнуться.       — Заходи.       Пропустил старика вперед, продолжая улыбаться на его извиняющееся бормотание.       — Надеюсь, я тебя не отвлекаю, Майкл, — Ричард грузно сел в мое кресло. — Никак не мог успокоиться от мысли, что так тебя обидел.       — Ричард, не стоит… — Начал было, но он оборвал меня, взмахнув рукой. Может быть оно и лучшему, сердце стучало так, что было тяжело говорить ровным голосом. На кончике языка все еще чувствовался ее вкус. С трудом снова сосредоточился на Ричарде.       - …Искушения плоти серьезное испытание. Поэтому я был неправ, когда бросил тебя с тревогами наедине. Ты хочешь еще об этом поговорить?       — Нет, всё в порядке. Я разобрался, — обжигающий стыд заставил меня отвести глаза. Теперь вру другу. Хотя, я так и не ответил, а друг ли он мне. Но это не главное. Главное, что порок настолько глубоко проник в сердце, что я почти стал един с ним, и что еще хуже мне нравится этот порок. Его вкус. И запах. И как он стонет, стоит только коснуться… Резко дернул головой, отгоняя навязчивые мысли. Ричард тяжело смотрел на меня из-под своих проклятых очков в тонкой металлической оправе. Мне показалось, что он весь, даже его поза, источали осуждение. Будто видел мой грех насквозь. Но, наверное, в Ричарде просто отразилось мое же осуждение себя, ибо только я могу осознать всю глубину своего грехопадения.       — Это та женщина, с которой я говорил сегодня в церкви? Ты ревнуешь ее.       Поперхнулся воздухом, тяжело закашлявшись. Ричард терпеливо ждал ответа. Под его взглядом ощущал себя, как грешник на сковородке.       — Да.       — У тебя с ней что-то… — Cтарик выжидающе приподнял брови, будто ему было интересно получить новую сплетню. Я резко покачал головой, отрицая очевидное. Жаль, что себе не соврешь. Мог бы избежать искушения, но оказался слишком слаб для этого испытания.       Повисло неловкое молчание. Ричард снова стал протирать несчастные очки. Не мог понять почему в последнее время этот жест буквально за секунды стал доводить меня до бешенства. Куда вообще подевалось мое вечное доброжелательное отношение…       — Ричард, извини, я собирался лечь, устал сегодня.       Он рассеянно кивнул, поднимаясь и напоследок кивнул в сторону стакана с бычком на дне.       — Снова закурил?       С трудом сдержал раздражение. Мне в конце концов уже не четырнадцать лет, и я не ворую деньги на покупку способов себя убить. Молча подошел к входной двери и как можно спокойнее открыл её.       — Спокойной ночи, Ричард.       Он как-то странно посмотрел на меня то ли с разочарованием, то ли с жалостью и покорно двинулся к выходу.       — Спокойной, Майкл.       Как только дверь закрылась, я испытал такое сильное облегчение, что привалился спиной к прохладному дереву, стараясь успокоить вновь закружившуюся голову.       И все же Ричард пришел не просто так… В этом явно виден знак божий, который должен предупредить меня, и дать шанс одуматься…       Мария появилась на площадке второго этажа. Лицо терялось в хаосе теней, отчего вся фигура выглядела зловеще. Так, как и должна была выглядеть.       — Все?       Я неохотно кивнул, пытаясь сосредоточиться на мысли, которую заронил в меня приход Ричарда. Начала спускаться по ступенькам, не отрывая от меня настороженного взгляда, будто догадывалась, о чем думаю. Остановилась совсем близко, пробуждая желание коснуться. Я никак не мог понять, что в ней такого, что отнимает все мои душевные силы.       — Уходи.       Зрачок расширился от внутренней черной ярости.       — Что ты сейчас сказал?       Я отошел от двери, кивнув головой в сторону выхода.       — Уходи. Ричарда послал Бог, чтобы не дать мне шанс совершить ужасный грех.       Она безучастно смотрела на меня, не шевелясь, ни одна мышца лица не дернулась.       А потом сделала то единственное, что способно было привести меня в такую ярость. Пришлось отвернуться, лишь бы не смотреть на ее шею. Желание сломать ее было так сильно, что еще немного и перестал бы себя контролировать.       Она засмеялась. Истерически громко, до слез. А потом выдавила из себя, вытирая слезы рукавом кофты.       — Думаешь, ты единственный? Ты лишь один из, Майкл. А не избранный чем-то там. И если уж твой Бог, — издевательски выделила голосом, будто плюнула под ноги, — послал тебе знак то, кто я такая, чтобы тебя переубеждать. Не волнуйся, меня утешат другие.       И ушла.       И ушла. Просто взяла и ушла.       Чертова сука.       Чтобы ты сдохла, чертова сука.