Часть 1
30 мая 2017 г., 20:47
найтивыход – Айди
Оставлял не только раздражение, но и мурашки по всему телу, внимательно рассматривая с ног до головы, сопровождая каждый мой глоток, как дергается кадык, как поднимаю глаза, как демонстрирую средний палец — и только тогда, ухмыляясь, непонятно, странно, чудно, отворачивается и травит тупую шутку, над которой смеется лишь один он. Кайл неловко улыбается, Стэна едва держат ноги, Картман давится ответными шутками. Ощущая прикосновение к своему плечу, я резко вздрагиваю и смахиваю чужую ладонь, а затем встречаюсь с удивленным и обиженным взглядом Рэд. Она со мной встречается, я с ней сплю. Так что я искренне не понимаю ее обиженного тона и закатывания глаз, не понимаю, почему она ждет от меня поцелуев, почему перехватывает мою руку, чтобы обнял. Почему отбирает бутылку пива и говорит о вреде травки, почему косится на Кеннета, который, в свою очередь, цепляется за меня своими мертвенно-бледными глазами. Шакал ебучий. Потому что потом я выслушиваю от нее возмущения без повода.***
— Эй, Такер! — я задираю голову, и меня мгновенно ослепляет яркая вспышка камеры, оставляя в глазах бесконечные блики, вместо лица надо мной, вместо свинцового неба. Я слышу только шум дождя, свист ветра и его заливистый смех, подобный ебучей гиене. Он ловко балансирует на крышке мусорного бака, держится свободной рукой за каменную мокрую перегородку и спрашивает только какой фильтр применить, а затем вслух произносит названия вводимых тегов, и упоминает слово «пидор», не единожды. Когда я вновь начинаю видеть, надо мной остается лишь свинцовая туча и трещащий козырек, от которого из-за резкого порыва ветра отрывается шифер, и с грохотом разбивается об асфальтовую узкую дорогу, ведущую к зданию школы. МакКормик же, шлепая промокшими насквозь кедами, чешет в сторону металлической двери, в упор игнорируя относительно чистый асфальт. Остаюсь лишь в облаке сизого дыма, наедине с ледяным дождем и остатками бледнеющих бликов перед глазами. С вечера воскресенья, с тупой вечеринки в убогом клубе соседнего города он без конца делает фотографии, заливает в сеть и приписывает дебильные названия и не менее дебильные теги, громко, заливисто смеется и жмется ко мне плечом. Не показывает, только спрашивает про сраные фильтры, а я даже не знаю, какой у него ник в инстаграме. И похуй.***
— Я могу сделать тебе скидку, — смеется он хрипло, попутно стирая с подбородка слюну, в то время как я, затягиваясь, провожаю взглядом очередного старшеклассника, что в спешке застегивает ширинку рваных джинсов. В его кармане торчит купюра, взгляд бешеный, ошалелый, сразу видно, что недавно принял, и, кажется, что зрачки пульсируют с той же скоростью, что и его взбухшая на шее вена. — Не переживай, у меня уже есть бесплатный рабочий рот. — Ага, и истерики в одном флаконе. Он прав, чертовски, блять, прав. Вальяжно разворачивается к исписанному, заляпанному неизвестными субстанциями зеркалу, поправляет взлохмаченные светлые, буквально выжженные солнцем волосы, по какой-то причине мизинцем ведет вдоль линии ресниц, моргает, а затем скашивает на меня взгляд — лисья ухмылка такая ненормальная, словно он задумал что-то очень недоброе. Я помню, каким он был в детстве, быть может, не так хорошо, но мне особенно запомнились моменты, когда он продавался за бабки, выполняя различные поручения и задания, как начал пить, как едва не подхватил букет венерички, как хохотал, лежа на рельсах, в то время как Брофловски во всю глотку орал, чтобы он немедленно оттуда слез. И я помню, слишком явственно, словно это было вчера, помню, как его размозжило поездом в тот момент. — Тебе же я могу гарантировать их отсутствие, лишь веселое времяпровождение и алкоголь в твоем гараже, — кислый запах, неприятный, я бы даже сказал, но почему-то именно в этот момент шумно втягиваю носом воздух, прищуриваюсь и медленно затягиваюсь, выдыхая носом и наблюдая, как его лицо медленно пожирает сигаретный дым, как, растворяясь, он наклоняется ближе и обжигает губы шепотом. — А потом, накурившись, отправимся в совсем иные миры. Обещаю, тебе понравится. Стоит ли мне верить этому ублюдку?***
— А это нахуя? — аккуратно МакКормик выводит плохо пишущим маркером на лавочке мобильный телефон, и приписывает корявыми буквами имя, время от времени облизывая самым кончиком языка маркер, чтобы он писал лучше. Хотя это ни черта не помогает, и сколько бы раз не упомянул, он отмахивается, качает головой и просит, чтобы не учил ученого, получая за это толчок в плечо. И вот я снова упираюсь в его голову ладонью, сгребая в охапку волосы и отодвигая в сторону, цедя сквозь зубы, чтобы он немедленно стер. Мой номер телефона. И корявое «Принцесса хуев» под ним. Ловлю взгляд, цепляю рваную парку, отдираю щуплый мокрый мех и опрокидываю на спинку сломанной скамьи; его ладонь отбита, губа кровит, взгляд бешеный, а я даже остановиться не могу, насколько нравится бить его по лицу, когда он отказался стирать с деревянной поверхности номер; я готов бить его просто так, потому что это приносит невероятное удовольствие. Но, к большому сожалению, сейчас мироздание против этой драки, и против того, чтобы Кенни остался с разбитыми губами и носом — мы переворачиваемся вместе с лавочкой, и теперь вместо звуков ударов на весь парк раздается заливистый смех. Отбиваем ладони об асфальт, в затылке чувствуется тупая боль — перед глазами снова свинцовое небо, а сбоку от меня лежит этот ублюдок, тяжело выдыхая и хрипя от смеха. Не понял, в какой момент, но мои губы тоже дрогнули в кривой улыбке. — Это ты у нас принцесса хуев, понял?***
Его худое туловище мотает из стороны в сторону от сильнейших порывов ветра, в волосах оседает снег хлопьями, замерзшие руки прячутся в рваных карманах старой рыжей парки, а на лице, вместе с морозным румянцем, висит широкая улыбка. Даже со второго этажа я вижу, как блестят лихорадочно его глаза. Машет руками, тут же их пряча, пытается привлечь мое внимание, но а я же, облизывая широко пересохшие губы языком, прикусывая ноготь большого пальца, до самого конца игнорируя зажженную сигарету, которая пеплом оседает на белоснежном снегу, покрывавшем металлический подоконник снаружи. Непроизвольно улыбаюсь уголками губ и откровенно умиляюсь тому, как он прыгает на месте, как просится внутрь и демонстрирует переполненный бутылками и прочим дерьмом рюкзак. А мне ужасно нравится, как его сносит промозглый ветер. И даже не ощущаю, как замерз сам, стоя в комнате с открытым окном в одной майке и спортивках. — Ну и какого хера ты меня там держал, придурок? — ударяя по старому телевизору, подымаю голову и переворачиваю его обратно к себе, чтобы еще раз проверить правильность расположения немалочисленных проводков, и когда на экране начинает шипеть, отклоняюсь в сторону. МакКормик разгружает свой рюкзак, мелко подрагивает, тихо ругается — ужасно недоволен моим поступком, качает головой как девчонка, обещает оставить без ночных поцелуев и вероятного минета, к слову, самого лучшего в этом городе. По его словам. Это не может не вызывать странный трепет в душе, словно все так и должно быть. Что он должен ругаться, что должен затариваться алкоголем, что в моих карманах должна быть травка, что я должен настраивать старый телевизор, лупя ладонью по кинескопу — что все это — часть чего-то чертовски важного. Я упустил из жизни тот миг, когда он внезапно ворвался в мою жизнь, абсолютно спонтанный, глупейший, шумный и такой раздражающий. Я упускаю, когда теряю связь в фильме, путаюсь в персонажах и чувствую горячее дыхание возле своей шеи. Как дым струится к потолку, как в задницу впивается дурацкий кусок лего, как он хрипло хихикает над тупой шуткой главного персонажа, как подрагивают его ресницы при каждой легкой затяжке, и почему-то сейчас я обращаю на это внимание — он совсем не умеет курить, будто создает лишь эту пафосную видимость, а когда прошу затянуться, начинает громко откашливаться. Голубые, такие яркие сейчас глаза внезапно наливаются слезами, краснеют, и кашель превращается в тихий смех. — Вот ты и разгадал мой секрет, Крейг Такер. Внезапное осознание врезается в голову: именно так должно звучать это имя, таким тоном, с тихим хриплым смешком. Сейчас оно кажется таким естественным и до ненормальности мне подходящим, что становится не по себе. В гараже холодно, алюминиевая дверь трещит, ветер тихо свистит, на экране происходит какая-то несуразица — это лишь скомканная какофония, потерянная когда-то давно симфония зимней ночи, подросткового трипа на двоих, сейчас мы чувствуем себя взрослыми в детских, угловатых телах. Сейчас его брови вскинуты вверх, дыхание сбито, на шее мурашки и яркое пятно, похожее на вырванный кусок космоса. Глаза закатываются всякий раз, как я касаюсь кожи языком, вырезаю произвольные рисунки, надавливаю, больно закусываю и раздражаюсь неистово от того, что он кусает губы и не позволяет услышать его голоса. Он раздражает, невероятно. Почему ты так сладко стонешь за деньги? На вогнутой дугой спине просыпана соль, капли алкоголя, следы от глубоких укусов и редкие рубиновые капли, которые спешно собираю широко языком от самого копчика, а когда завершаю свой путь у загривка, без предупреждения с силой кусаю, заставляя громко вскрикнуть. Пожалуйста, переполоши этот дом, улицу, целый город. Позволь этим ублюдкам проснуться в три часа зимней ночи и чертовски позавидовать тебе. Дрожа, по моей хриплой просьбе он снова выгибается, цепляется пальцами за рваный подлокотник, залезает внутрь пальцами, выдирает обивку, хрипло что-то шепчет, какие-то бессвязные слова, маты, мое имя одними губами, чтобы ничего не смел заподозрить, чтобы не осознал, насколько сильно он привязался за эти четыре дня. А когда голова вновь опускается вниз, между предплечьями, вижу, как дрожат лопатки, как натягивается мертвенно-бледная кожа. Его тело покрыто множеством шрамов, я желаю внести свою особенную лепту, хочу, чтобы он написал ржавой иглой на спине мое имя, носил как клеймо и запомнил навсегда, что это тело принадлежит одному только мне. Я упустил тот момент, когда понял, насколько сильно мне нравятся сломанные игрушки. Он соленый на вкус, волосы пахнут клубникой со сливками, и глубокие шрамы так приятно огибать языком под его тихие всхлипы — он перестал смеяться, улыбаться и опускать комментарии ровно в тот момент, когда я совсем не оставил на нем одежды, когда запечатлел на теле последствия его путешествия в Богом забытый дом. Когда он с какого-то хуя решил, что сможет попробовать поиграть со мной и узнать, как быстро я сломаюсь под его давлением. Каждая сука ведется на его смазливую внешность, а тут пришлось поработать самому, ну надо же. Но в какую-то секунду я цепляюсь за скользкую мысль о том, что мне самому это нравится. Безумно. Он горячий и тесный внутри, голос сладкий-сладкий, необычный, не такой блядский, какой обычно можно услышать из загаженного школьного туалета или с последнего ряда в кинотеатре ночного сеанса. Весь дрожит, сжимает внутри, пальцами беспорядочно путается в моих волосах, тянет к себе и умоляет почти неслышно, чтобы я не смел останавливаться, чтобы ускорился хотя бы чуть-чуть, чтобы укусил больнее, чтобы забрал с собой в эту альтернативную иллюзию нужности хоть кому-то. Когда его хватка становится слишком крепкой, мгновенно перехватываю всю инициативу, вдавливаю лицом в подлокотник, наклоняюсь, сам загнанно дышу, но изо всех сил стараюсь не жмуриться, не закрывать глаза, чтобы видеть его спину, его кожу, как он дрожит, как в моих пальцах скользит его член, как раздвигает шире ноги, позволяя проникнуть глубже. Бога ради, исчезни из моей жизни, пока я не пришел к ужасающей мысли, что не смогу просыпаться без тебя каждый чертов день. Но, а завтра мы снова падаем в космос. Помню, как бешено билось твое сердце в моих руках.***
— Придешь сегодня? — Стивенс жмется к металлической дверце шкафчика своей светлой шевелюрой, широко улыбается и использует кокетливый тон, тихо хихикая, когда Венди тянет ее за руку на себя, говоря о том, что им надо спешить. В моих руках конверт. Я понятия не имею, к чему все эти церемонии и раздачи приглашений в сладко пахнущих розовых конвертах, ведь это просто день рождения. Ведь это просто семнадцатилетие. Но когда подымаю на нее взгляд, то сквозь тяжелый вздох, все же, отвечаю согласием. Как бы мне ни хотелось проебать это знаменательное событие, ведь все мы одна большая и дружная семья, ну же, Крейг, не отрывайся от коллектива. Не будь особенным, будь как все мы. И нисколько не удивлюсь, если в какой-то момент они запрут меня в одной комнате с Рэд, не удивлюсь, если буду весь вечер ловить ее взгляд на себе, не удивлюсь, когда она неловко прижмется ко мне грудью на кухне и будет кокетливо, около пьяно хихикать, ах, какая я неловкая, прости меня, Такер, и достань, пожалуйста, вон ту банку на самой верхней полке. Я такая не аккуратная, я не дотянусь, ты уж прости. Надеюсь, ты навеки запомнишь мой недовольный взгляд, когда ты вспарываешь конверт и прижимаешься носом к надушенной бумаге, бормоча, что у нее такие же духи. Иди ты нахуй. Потолок кружится, люстра превращается в длинные щупальца, тянется к моему лицу, касается едва ощутимо, погружает в проспиртованный океан, и ударяет по лицу соленой волной пепла, окрашивает пространство вокруг серой дымкой, растворяется, превращается в безумный калейдоскоп и отправляет в неизвестную мне до этого страну — страну, где ты слышишь множество голосов, где смеются люди, которых ты не видишь, где перед глазами стоит кумар, где веселые девчонки жмутся к каждому парню и шепчут в уши сладкие слова. Я медленно выдыхаю и голова в один момент становится ватной, и спинка дивана становится упругим пузырем — со стороны, где-то в параллельном моему мире отголосками и слабыми бликами виднеется вспышка камеры телефона, щебетание, биты, бессвязная чушь из колонок красивыми афоризмами. Люди превращаются в размазанные тени некогда таких трезвых себя, дергаются в конвульсиях, называя это танцем, беспорядочно подпевают заплетающимися языками, смешались в безобразную картину сюрреализма. Это забытая Богом картина убогих и брошенных на произвол судьбы, выросших в трущобах в своем отвратительном и циничном представлении о жизни. Серые глаза цепляются за рыжую парку, балансирующую на заднем плане, рука сама вытягивается вперед, а пальцы цепляются за мех капюшона, притягивая резко к себе. Я чувствую, что должен сейчас это сделать, я чувствую и осознаю это, это обязательно, это так важно, что если не сделаю этого, то перестану дышать, не смогу больше никогда увидеть солнечного света. И когда ловлю взглядом его удивленное лицо, вжимаюсь губами смазанным поцелуем. У него необычно сладкие губы. Слаще, чем его кожа и липкая смазка. Остановись, хватит, не надо. Исчезни из моей жизни, пожалуйста, можно я забуду твои улыбку и глаза. Заклинаю, растворись в облаке дыма, выветрись из головы и оставь в покое мою душу, лишь бы более никогда не просыпаться по утрам с ужасным разбитым чувством и желанием зарыться носом в твои волосы. Щелчок, яркая вспышка. На сегодня я исчезаю из реальности.***
Я осознанно хожу по тем же граблям, я толкаю тебя в пропасть и сам проваливаюсь в темноту; мы упали на сидения старого авто, перед глазами закатное солнце, ярко сияет, ослепляет глаза, мы щуримся, ты подпеваешь песне и подаешься вперед, к лобовому стеклу, цепляя кончиками пальцев лучи, а когда оборачиваешься ко мне, зовешь по имени. Эхом отдается, оставляет мурашки по всему телу, губы вновь кривит усмешка — всему виной лишь ты. — Неделя. — Что? — Прошла наша неделя, МакКормик. Проклятые на веки вечные семь дней непонятного, необыкновенного для меня счастья и боли, отвращения к себе и ненависти к тому, что не могу остановиться. Не могу перестать поддаваться тебе в этой гребаной игре, не могу не приводить тебя сюда каждый раз. Не ощущается тоски, как в первые несколько раз, потому что я знаю, что это повторится. Вновь и вновь. Мы попали в Лимб много недель назад, цепляемся за короткие обрывки воспоминаний, прокручиваем каждый гребаный раз, и растворяемся в розово-оранжевом свете. Сценарий для нас двоих уже давно прописан, переигран тысячу раз, потому что я перестал глотать горькие слезы, и перестал ломать себя сутками, ночами скручивая одеяло, чтобы прижать к себе и проклинать тебя, твою душу обрекать на вечные муки. Я ненавижу тебя, Кеннет МакКормик. Встречаясь с его вопросительным взглядом, я вяло жму плечами и поднимаюсь со своего места. Я знаю о твоем проклятии, МакКормик. Потому что ты снова неловко хватаешься за дверцу машины, снова спотыкаешься о собственные ноги, снова напарываешься на длинную железную трубу. С последними лучами я наблюдаю за твоим последним вздохом, сидя на корточках и упираясь лопатками в ржавую дверцу дряхлого авто, закуриваю и наклоняю голову вбок. Вещи пропитались кровью, ты висишь красиво, вальяжно, как тогда, и как многие разы до этого. Снова делаю фотографию, выбираю любимый тобою фильтр и выставляю на свой закрытый аккаунт в инстаграме. Среди десяти таких же фотографий. Это сраный год сурка, Кеннет. Если бы выпал хоть шанс, я б никогда не любил.***
Делаю короткий глоток из бутылки, вяло веду плечом в сторону и сую ладонь в карман джинсов, пытаясь найти пачку сигарет. Не нашел. Я не вижу твоих глаз, ты весело смеешься над убогой шуткой Картмана и запрокидываешь голову назад. Ты никогда не вспомнишь ни одной нашей недели. Вероятно, в один прекрасный момент я сойду с ума, уничтожу тебя изнутри, я сделаю все, чтобы забрать твое проклятье. Либо же навеки забуду каждую твою смерть.
