Хрупкое и летучее

Вдохновение Виктора всегда было чрезвычайно хрупким и, если можно так сказать, летучим. Оно появлялось внезапно, настигая Никифорова в самых неожиданных ситуациях и заставляя его метаться, как заведенного, и пропадало также мгновенно, отчего он становился выжатым и потерянным; будто душу потерял. Для него, как спортсмена, такая резкая смена настроений была чревата: он мог выступить блестяще или же почувствовать, что вот-вот потеряет последние жизненные силы в самый разгар соревнования. Разумеется, Юри знал об этом, потому что именно из-за этой особенности Виктор казался чудаковатым для окружения. Поэтому не было ничего необычного в том, что однажды Кацуки заметил, как Виктор пропадает куда-то посреди ночи. Поначалу он уверял себя, что фигурист ничем опасным не занимается — не в его это характере — и шёл дальше спать. Но зачастую вместо сна Юри просто подолгу ворочался с бока на бок. Он не находил себе места, пытаясь унять тревожные мысли. «Виктор всегда знает, что он делает», — уверял себя Кацуки, но и сам в это не верил. Виктор, вероятно, знает, что делает, но Юри то видел, каким неуверенным тот может быть. Никифорову, если он неожиданно терялся, нужно было указать путь. И потому Юри опасался, что Виктор оступится, позволит себе провалиться в пучину собственных изворотливых навязчивых идей и мыслей. Кацуки решил проследить за Виктором. Это оказалось несложно, так как за хозяином увязывался Маккачин. Пёс оставлял за собой чудовищные следы, особенно если Никифоров уходил по берегу моря. А если тот шёл по дороге, то Маккачин не обходил никаких кустов или луж и шёл напрямик. В одну из таких ночей Никифоров дождался момента, когда все в доме уснут, и тихо пробрался наружу. Юри прокрался следом. Он старался держаться на расстоянии, но все равно несколько раз из-за своей неуклюжести едва не выдал себя. В первый раз Юри случайно споткнулся о мусорный бак, не заметив его, и тот загремел на всю улицу. Виктор обернулся, пожал плечами и пошёл дальше, только лишь Маккачин полусвирепо гавкнул и повёл ухом. Во второй раз шанс выдать себя у Кацуки сильно увеличился, когда он почти что налетел на Виктора, выбежав из укрытия из-за того, что на него оскалился пёс. Когда пса позвал хозяин, Юри с облегчением вздохнул и поспешил нагнать Никифорова. Виктор каждый раз пропадал почти до утра, поэтому Кацуки начал замечать, что иногда фигурист выглядит разбитым и периодически зевает. «Он не высыпается. Куда же он ходит?» — билось у Юри в голове, и он боролся с желанием задать прямой вопрос Никифорову. Он и сам, по правде сказать, не знал, почему просто не спрашивал в открытую и почему решил в итоге действовать скрытно. Мысли о том, что Кацуки просто надеется застать Виктора за чем-то, за что он сможет устроить ему неприятный разговор, японец старательно отгонял прочь. Слежка за Виктором принесла плоды в первую же вылазку. И оказалось, что (как Юри мог только не догадаться) Никифоров тайно пробирался на крытый каток. Ему нравилось находиться наедине с собой, кататься в одиночестве. Когда Кацуки в ту и последующие ночи увидел, как в такие минуты катается Виктор, то он в очередной раз убедился в бесспорности того, что Никифоров не просто фигурист, он — победитель. Причем победитель заслуженный. Он катался в первую очередь для себя, во вторую — для публики, и только в третью — для конкурса. Его соревновательный дух таял где-то под вдохновением, которое одолевало фигуриста. Юри и не думал, что все действия Виктора — даже катание! — зависят от внутреннего состояния, и только пока он наблюдал за ним тайком по ночам, он осознал это и почувствовал, будто их отношения поднялись на уровень выше. Была, однако, у этих ночных вылазок и другая сторона. Последствия плохо сказались на Кацуки и обеспокоили Никифорова, который вскоре начал замечать, что с японцем что-то не так. Всё дело было в том, что Юри, помимо хрупкости вдохновения Виктора, понял ещё, как он несколько эгоистично поступает по отношению к Никифорову. Они постоянно были вместе, и Кацуки был безмерно счастлив, что проводит буквально каждую секунду с человеком, которого так сильно любит, но он совершенно забыл о необходимом для Виктора воздухе. Никифоров был свободолюбивым по натуре и сердился, когда его личное пространство нарушало нежелательное лицо. Конечно, к Юри такое практически не относилось (разве что в те дни, когда Виктор на него злился), но он понимал, что это сильно влияет на Никифорова, и тот начинает отстраняться. Такого Кацуки непременно не должен был допустить. Он сидел в своём убежище, украдкой наблюдая за ловкими и изящными движениями Виктора, который словно сам был сделан изо льда, настолько беспристрастным и единым со своей стихией Никифоров выглядел, и краснел. Краснел от счастья и одновременно от стыда. Юри хотел сбежать по ступеням вниз и броситься прямиком на лёд, но он держался, так как знал, что узнай Виктор об этом, то он сиюминутно расценит это за вторжение. Кацуки меньше всего хотел мешать моментам, когда Никифоров был в полном подчинении своего вдохновения, и потому просто тонул в смешанных чувствах любви со страхом. Юри старался возвращаться раньше Виктора, но всё равно заставал рассвет. Когда приходил Никифоров, то Кацуки просто пододвигался к фигуристу, от которого ещё веяло холодом и вдобавок чем-то притягательным, характерным только для Виктора, и, стыдливо краснея, засыпал.