Нити судьбы

If I had a heart I could love you, If I had a voice I would sing. After the night when I wake up, I’ll see what tomorrow brings… © Fever Ray — If I Had A Heart

Альфред не мог понять, почему северяне позволяют своим женщинам воевать наравне с мужьями? Не то чтобы он много размышлял об этом, но каждый раз, возвращаясь с поля битвы, весь в чужой, а иногда и в своей крови, он думал — разве не должно женщине воспитывать детей и следить за домом, а не сражаться? На подмогу Бескостному и его армии, превратившей Нортумбрию в пепелище, приплыли другие. Корабли, увенчанные головами драконов, вернулись к английским берегам, и норманны вновь огнем и мечом прокладывали свой путь сквозь чужие, не принадлежащие им леса и поля. Чего они хотели? Славы? Золота? Земель? Всё, что хотел Альфред — сберечь свою страну. Не дать Уэссексу исчезнуть под натиском северян. Не дать исчезнуть Англии. Спасти добрых и честных христиан, надеявшихся на него. Трон Нортумбрии пустовал: после смерти короля Эллы его владения пришли в упадок, и на их руинах теперь существовало королевство, принадлежащее викингам с потрохами. Альфред и Этельред мечтали вернуть Нортумбрию — но кто станет править ей? Блайя, наследная принцесса королевства, жила за морем, с мужем, и на единственное письмо ответила, что ни она, ни её супруг не собираются воевать с Уэссексом, но и помогать Альфреду не будут. Конунг Сигурд Змееглазый не хотел враждовать с Англией или с родными братьями, а Блайя Нортумбрийская не желала возвращаться домой ценой чужой крови. Её сердце и душа теперь принадлежали Каттегату и её коронованному данами мужу. Битва за битвой англосаксы отвоевывали свою страну, и битва за битвой Альфред сталкивался с воительницами, присутствие которых поражало его снова и снова. Он видел, как белокурая валькирия тащила с поля боя мужчину, раненого стрелой в живот. Альфред знал, что ничем она не поможет, но мужество и преданность северных женщин удивляли его. Альфред видел, как пыталась сражаться дева щита, — кажется, так их называли? — которой рассекли одним ударом лицо, и кровь лилась на её кожаные доспехи. Один из сыновей Рагнара, знаменитый Бьерн Железнобокий, подхватил её. Тогда северяне отступили — слишком много было потерь. Англосаксы ликовали, но Альфред знал — радоваться всё ещё рано. И Альфред видел ту, что воевала, как норманнские мужчины и женщины, вместе взятые. Никогда ещё ему не доводилось встречать женщину, чьи волосы были бы срезаны так коротко, и её можно было принять за мужа. Она билась, как кельтская Морриган. Лицо её было в крови, и если бы неверные, старые боги не были выдумкой язычников, Альфред бы поверил, что воплощение древней богини войны спустилось на землю, чтобы покарать его. И ей удалось это, потому что Альфред с тех пор не находил себе покоя, и даже молитвы не давали ему должного успокоения. В его снах над ним смеялась Великая Госпожа Ворон, смеялась и говорила, что боги всегда побеждают. И что он — её теперь. Перед Сумарсдагом даны запросили перемирия, чтобы провести свои кровавые, мрачные празднования. Семь дней тишины, позволяющие северянам проводить старый год и встретить первые дни лета. Этельред считал, что напасть на язычников нужно именно в это время — они не ожидают хитрости, они будут беззащитны. Но Альфред уговорил его дать северянам их неделю передышки, ведь и ему нужен был отдых. Отдых и покой. Её звали Астрид, и она была в числе тех, кто пришел просить перемирия вместе с Железнобоким, Уббе Рагнарссоном и Лагертой, предводительницей дев щита. Впервые принц Уэссекса видел воительницу в платье, и у него перехватило дыхание, будто в палатке выкачали воздух. У Астрид оказались яркие, голубые глаза, цвета речной воды, но она не была водой, утекающей сквозь пальцы. Она была громом, что мог поразить, когда ты меньше всего этого ждал. Альфред знал, что женится на благовоспитанной леди, истинной христианке, поверх волос которой всегда будет повязан платок. Он знал, что рядом с ним должна быть дочь одного из правящих домов Уэссекса или Восточной Англии. Тогда лорды разгромленных, истекающих кровью королевств признают его. Он знал, что хочет северную Морриган в своей постели. И знал, что она хочет его. По её взгляду знал. И, наверное, не зря, уходя последней, Лагерта-воительница бросила: — Ты можешь присоединиться к нам, если хочешь, ярл Альфред. Возможно, тебе даже понравится. Альфред размышлял о её словах, пока лежал на своей импровизированной постели в лагере, заложив руки за голову. Он мог бы, как Этельред, потребовать отдельную палатку, и никто бы не посмел ему возразить — он был принцем, он был братом короля, он был предводителем войска. Но он предпочитал проводить время среди своих воинов, и их же храп теперь мешал заснуть. Или это были его собственные мысли? Сумарсдаг. Праздник прихода лета. Он читал о традициях и нравах северян в монашеских летописях, и, хотя подозревал, что монахи приукрашивали жестокость норманнов, он помнил о жертвоприношениях и ярких, кровавых празднествах, не сравнимых со смиренными праздниками христиан. С детства Альфреда учили, что потакать желаниям тела — греховно, что тело — всего лишь оболочка для души, но что-то в нем, внутри, в самом его сердце, противилось христианскому смирению. И оно тянуло его туда — воспользоваться приглашением Лагерты, взглянуть хотя бы одним глазом на чуждые ему традиции. Попытаться понять. К тому же, принц догадывался, что Лагерта не позовет его второй раз. Отбросив в сторону шкуру, под которой он спал, Альфред поднялся на ноги. Обулся, накинул рубаху. Мелькнула мысль, что хотя бы куртка была бы кстати, но он решил: если норманны просили перерыва в сражениях, вряд ли они убьют брата короля в период перемирия. Лагерь спал. Альфред вскочил на лошадь и пустил её в сторону стоянок северян, туда, где горели огни костров и раздавались песнопения на их грубом, но притягательном языке. Он думал, что ему вовсе не обязательно появляться на празднике — он посмотрит со стороны и вернется в лагерь, пока его исчезновение не заметили. Пока брат не решил, что он совсем сошел с ума. Норманны устроили свой лагерь близ огромной рощи. Привязав коня, Альфред прокрался ближе к кострам, затаился, как звереныш, наблюдая за извечными своими врагами. Они жгли костры в роще, и она едва вмещала их армию. Лагерта-воительница, застывшая во времени, уже немолодая по возрасту, но прекрасная, словно юная дева, занесла нож над стоящим перед ней на коленях воином, примеряясь к его горлу. И, когда глотка его разверзлась, как голодный рот, и кровь полилась в подставленную чашу, Альфред охнул, но не зажмурился. Ему не было мерзко — только сердце замерло в груди, и по телу прокатилась волна странного жара. Альфреду не нравилось убивать. Не нравилось видеть, как погибают люди. Но в самой церемонии жертвоприношения было что-то, будоражащее его настолько, что ему захотелось окунуться лицом в эту кровь.  — Господи, спаси и сохрани меня, ибо я грешен, — прошептал он, думая, что в толпе этих людей, жадных до смерти и боли, стоит северная Морриган, и если он сейчас же не уберется отсюда, то присоединится к ним и найдет её. Потому что Лагерта что-то видела. Видела, что он хочет Астрид, а она хочет его, и от этой мысли Альфред вспотел. Рубашка прилипла к его спине. Возбуждение было почти болезненным. Альфреда колотило крупной дрожью, когда он вскочил на коня и развернул его в сторону речки, что протекала посреди леса здесь, недалеко. Иногда, несмотря на опасность, он ездил туда купаться, потому, что ненавидел нечистоплотность, о которой священники говорили, как о признаке святости. Альфред не понимал, что святого может быть в слое грязи и запахе пота. Раздевшись, он нырнул в холодную воду, позволяя ей обнимать его тело. От холода мышцы закололо будто иглами, и он несколько раз проплыл вдоль берега туда и обратно, чтобы согреться, и снова ушел под воду. Ему почти стало легче, когда, отфыркиваясь и чихая, он показался над поверхностью речушки. Чтобы столкнуться взглядом с его Морриган. Она сидела на берегу, обняв колени руками, как девчонка. На её щеках подсыхали полосы чужой крови, а подол светлого льняного платья задрался, обнажая стройные ноги. Христианская девушка умерла бы от стыда, сидя с голыми лодыжками перед мужчиной. Астрид было наплевать.  — Ярл Альфред, — кивнула Астрид, и в её улыбке было нечто лисье.  — Астрид. — Вспоминать о манерах, стоя в воде абсолютно голым, было странным ощущением, пробирающим до самых костей. Он чувствовал себя неловко и уязвимо, и эффект от плавания испарился, будто его и не было. Ночной ветер обдувал его плечи, покрытые мелкими каплями воды.  — Я тебя видела, — произнесла Астрид, но обманчивая мягкость её тона не могла обмануть Альфреда. Он знал, что эта девушка могла быть острой, как лезвие, стремительной и смертоносной, и, будь он проклят во веки веков, он хотел её. Будь он проклят, и для него будет отдельное огненное озеро в Аду. Это желание поднималось в нем помимо его воли, откуда-то снизу, удушающе-сильно, и прокатывалось жаркой волной от паха до горла.  — Приглашениями Лагерты нужно пользоваться. Она никогда не повторяет их дважды. Астрид говорила с ним на своем северном, грубом языке, но Альфред понимал её — дед научил его языку норманнов, еще когда он был ребенком.  — Если бы ты появился среди нас, никто бы не тронул тебя… принц. — Его титул сорвался с её губ почти насмешливо. — Но если зверь не идет к ловцу, охотник найдет его сам. Она дернула за шнуровку своего платья-рубахи, спустила его с плеч и ниже. Ткань мягко скользнула к её ногам на траву. Альфред сглотнул, скользя взглядом по её телу — худощавому, но сильному, стройному и волнующему. Цвет её кожи в свете луны был почти бледным, и рисунки на её шее проступали чернильным контуром.  — Я воспользовался вашим приглашением, разве нет? — хрипло произнес Альфред.  — Не до конца. Когда её гибкое тело прижалось к Альфреду, и Астрид запустила пальцы в его мокрые волосы, он сдался. В свои неполные восемнадцать он понимал теперь, как никогда, что иногда бывают англосаксы и норманны, а иногда — просто люди, между которыми рушатся все мыслимые и немыслимые стены. Люди, которым плевать на богов и на войну, и слово «должен» превращается всего лишь в слово, не несущее ничего, кроме пут, охватывающих руки и ноги. Мешающих дышать. Астрид целовала Альфреда жадно, как в бреду, и кровь на её лице застывала солоноватым привкусом на губах. И он отвечал ей, страстно и напористо, не уступая, но заставляя уступать её саму. Голова шла кругом, в низу живота тянуло просто невыносимо, и Альфред подхватил Астрид, а она скрестила ноги у него за спиной. Ему было всего семнадцать, и у него прежде не было женщины, но инстинкт, древний, как сама земля, вел его, и он подчинялся ему, как… Ну да. Как зверь. Молодой зверь, впервые дорвавшийся до свободы.  — Сколько тебе лет? — спросил Альфред, глядя на усыпанное звездами небо, пока Астрид неровно дышала у него под боком.  — А тебе, принц?  — Я первый спросил, — парировал он. Астрид рассмеялась.  — Двадцать пять. Я почти старуха рядом с тобой. — И было неясно, шутила она или была серьезна, как никогда. Альфред фыркнул, повернулся на бок, разглядывая её лицо, омываемое светом луны. Без боевой раскраски или полос крови она выглядела почти его ровесницей. Влажные волосы, длиной до хрупких плеч, короткими прядками прилипли к щекам. Перехватив ладонью её лицо, Альфред обвел большим пальцем её яркие после поцелуев губы, шепнул:  — Не такая уж и большая между нами разница, Морриган.  — Морриган? — Астрид нахмурилась. — Почему ты назвал меня так? Ответом ей был счастливый смех. Альфред хохотал и хохотал, пока разозленная Астрид не опрокинула его навзничь и не уселась сверху, сжимая коленями его бедра.  — Я не позволю над собой насмехаться, проклятый ты сакс, — прошептала она, склонившись к его лицу, и лизнула его в шею. Астрид, черно-бурая лисица северных земель. Астрид, воплощение Морриган, королевы воронов и крови. Астрид. Женщина, которую Альфред никогда не забудет, и отражения характера которой не найдет в нелюбимой жене. И которую он похоронит, потому что воины бишопа Хемунда, уже приближающегося на помощь войскам Этельреда, не будут знать пощады. Семь дней перемирия пролетели слишком быстро, и в ночь на восьмой день — в ночь самого великого празднества и самого страшного жертвоприношения — Альфред знал, что Астрид к реке не придет. Она не сможет бросить Лагерту, не сможет оставить своих соратников, даже если на датской земле они враждовали и грызлись, будто собаки. На поле боя вражда забывалась до мирных времен, и этому, думал Альфред, его народу стоило бы поучиться у своих недругов. Однако он все равно прискакал к берегу лесной речки, уговаривая себя, что ему нужно освежиться перед трудным днем, который, возможно, пройдет для него на поле боя. Альфред не представлял, как сможет сражаться теперь, и что сделает, если Астрид попытается убить его. Или если ей будет угрожать опасность. Сумеет ли он сохранить хладнокровие и смотреть, как её убивают? Защитить свою Морриган он не сможет, иначе воины Уэссекса никогда больше не встанут под его знамя. Он будет вынужден смотреть, как её кровь питает английскую землю. Его дед говорил, что важна лишь земля и страна. Женщины приходят и уходят, лучший друг может вонзить нож в спину, а народ — поднять восстание, но земля останется прежней, и страна останется прежней. И Альфред верил деду, ведь король Экберт никогда его не обманывал. Его отец, — хоть настоящий, которого он не знал, хоть Этельвульф, которого он обожал, — наверное, сказал бы, что, влюбившись в северянку, он обрекает себя на вечные муки в Аду. Мать… Альфред никогда не сказал бы Джудит, что влюблен в воплощение языческой богини. Джудит сошла бы с ума от одной этой мысли, а брат посчитал бы предателем. Возможно, Альфред и был предателем, но, когда лунный свет играл на её теле, а сама Астрид скользила губами по его животу, и ниже, лаская его, Альфреду было наплевать на все. Чувствуя, как ветер касается разгоряченной кожи, Альфред и Астрид смотрели в небо, полное звезд, и смеялись, бесшабашно, радостно и счастливо, будто боги давали им фору не на неделю Сумарсдага, а на всю жизнь. Альфред рассказывал ей о звездах, с трудом иногда подбирая правильные слова и переводя в голове рассказы деда на грубый язык варваров. Экберт говорил, что звезды — это глаза ангелов, которые наблюдают за людьми с небес, и Альфред понятия не имел, откуда у деда брались такие богохульные мысли. Впрочем, Экберт всегда славился своим нестандартным взглядом на мир.  — Кто такие эти ангелы? — спросила Астрид, забрасывая ногу ему на бедро. Для слова «ангелы» понятия в её языке не нашлось, и английское она повторила с забавным акцентом. Подобрать ответ было трудно. Альфред прикусил губу, размышляя, как преподнести знания, которые ей будут чужды. Астрид смотрела на его задумчивое лицо с любопытством.  — Ты не знаешь? — поддразнила она его.  — Я думаю. — Альфред подтянул её к себе ближе.  — Думаешь, как объяснить то, чего быть не может? — насмешливо вздернула брови Астрид. Альфред хотел сказать, что точно так же может не существовать одноглазого бога, спутниками которого являются два ворона, однако не стал. Экберт учил его, что не нужно мешать другим заблуждаться, а смерть расставит все по местам. Впрочем, ни Этельвульф, ни Этельред не согласились бы с этим. Они считали, что четко знают, что хорошо, а что — нет. Берег был пуст. Альфред спрыгнул на траву, начал привязывать коня к дереву, как вдруг стрела просвистела прямо над его плечом. Он бросился на землю, откатился в сторону, проклиная себя за то, что не взял с собой меча — лишь нож в голенище сапога. Он был дураком, если считал, что викинги не попытаются убить его. Но как они узнали? Астрид? Размышлять не было времени. Из кустов на него выскочил крепкий длинноволосый северянин, и бросился к Альфреду с оружием в руках. Альфред выхватил нож, вскочил на ноги, и это задержало его на долю секунды. Норманн замахнулся и метнул в него топор. Альфред едва успел уйти в сторону и удержать равновесие от своего резкого маневра. С ножом в руках Альфред мог только обороняться, и надежды, что у противника больше не осталось стрел, шли прахом. Северянин вскинул на плечо арбалет, но не успел выстрелить. Просвистевший в воздухе кинжал вонзился ему в шею почти по рукоять. Не осознав даже собственную смерть, враг упал, обливаясь кровью.  — Успела, — прокомментировала Астрид. Склонившись над телом поверженного, она вытащила оружие из его шеи. — Забыл арбалет в лагере, принц?  — Я ехал купаться, а не воевать, — пожал плечами Альфред, тяжело дыша. Он ещё не до конца понял, что едва не погиб, и Астрид спасла его шкуру. Почему?  — Никогда не забывай, — она улыбнулась. — Тебе повезло, что я узнала о его намерениях и пришла на помощь.  — Зачем? — брякнул Альфред раньше, чем прикусил язык. В ответ она засмеялась. Астрид погрузила пальцы в рану на шее убитого, пачкая их в темной, липкой крови, и провела по своей щеке, приблизилась к Альфреду. Он почувствовал, как кровавый след отпечатывается у него на лбу. Пальцы Астрид скользнули по спинке его носа и ниже, измазывая в крови его рот, подбородок, шею.  — Иди сюда, принц, — прошептала она. — Сегодня ты не принадлежишь своему богу. Трава была влажной от росы и чужой крови. Такой же, какой была она и потом, на рассвете страшного дня, в который войска Этельреда, объединенные с воинами бишопа Хемунда, выступили против северян, и вели бой не на жизнь, а на смерть. День, когда Астрид ушла в свою Вальхаллу, а, может быть, в Ад, и Альфред знал, что присоединится к ней после смерти, потому что он заслуживал Ада не меньше. А, может быть, в Вальхаллу уйдет он сам, ибо Альфред понял — он не знает, что будет после смерти. И ему всё равно. В ветвях деревьев, видевших и жизнь, и смерть, надсадно каркало воронье, и Альфред вспомнил: Астрид верила, что вороны являются спутниками Одноглазого Одина, и вороны расскажут, что она была смелой. Куда летят твои спутники, Один? Несут ли они на своих крыльях её душу? Глядя, как лодка с телом Астрид уплывает вниз по реке, на берегах которой они занимались любовью, Альфред думал, что его жизнь изменилась навсегда в ту минуту, когда Астрид возникла в ней, с её лисьей улыбкой и взглядом, пробирающим до костей. Его мир перевернулся безвозвратно. Кто связал их судьбы? Бог? Или норны, в которых она так истово верила? Кто сотворил эту связь, которую — Альфред знал — не разорвет и смерть? Норны плетут нити человеческих судеб, не заботясь ни о чем, кроме уготованного людям рока. Они плевать хотели на войны и завоевания, на различия в мировоззрениях и вере. Они соединяют жизни, и намерения их остаются неизменными. Как и Божья воля. Ведь Бог никогда не дает своим детям ношу большую, чем они могли бы нести. Лагерта позвала его на похороны сама, и в уголках её губ затаилась жесткая улыбка.  — Я знаю, что ты был её любовником, ярл Альфред. — Она смотрела ему прямо в душу, и он ответил ей таким же прямым взглядом. Хотя её душа была для него непроглядной тьмой. — И поэтому ты здесь. «Но она не принадлежала мне, — подумал Альфред, заканчивая за Лагертой фразу. — Ты это хочешь сказать, Лагерта. И ты ошибаешься». Потому что Лагерта не знала, благодаря кому он был еще жив.