Часть 1
31 мая 2017 г., 18:32
Этот крохотный кишкообразный переулочек ничуть не изменился; узкая улочка с домами, стоящими столь тесно, что жители одного здания вполне могут обмениваться новостями с соседями, живущими в доме напротив, просто стоя возле окон, словно сама по себе сочится чудовищным унынием. Сложно даже представить, что в городе-миллионнике, буквально в нескольких метрах от шумного, даже ночью оживлённого бульвара, находится такой вот закуток. И даже жильцы уже не могут наполнить это местечко своей положительной энергетикой.
Будь воля Лайта — он ни за что не вернулся сюда больше. Он теперь никогда, даже если спешит и опаздывает, не срезает дорогу через эту подворотню, хотя таким образом может сэкономить минут десять. Лайт поклялся самому себе, что носа туда больше не сунет, не станет испытывать судьбу, одного неприятного опыта более чем достаточно. Как же так вышло, что сейчас он снова стоит, как и в тот вечер, возле одного из зданий, цепляясь за него трясущейся рукой, дрожа и тяжело дыша?
Но главный вопрос не в этом. А в том, что руки Лайта по локоть измазаны в крови, пальцы сжимают нож с перламутровой ручкой, с лезвия которого срываются мелкие багровые капли, а в полуметре от парня, на грязном асфальте, лежит мужчина с распоротой грудной клеткой. И в даже в темноте хорошо видно, как медленно растекается под трупом чёрная глянцевая лужа.
Это всё-таки произошло. Ситуация повторилась в точности: опять этот переулок, опять насильник, опять окровавленная рубашка и разорванный ремень на брюках. Только в руках нож, а негодяй мёртв. И глаза Лайта не карие — они горят ярко-красным огнём.
Кира взял верх. Убийца, в котором уже давно ужасным пожаром полыхают ярость и безумное, навязчивое желание отомстить, переборол сумасшедшего, но тихого и в общем-то безобидного парня. И этой стороне личности, похоже, совершенно наплевать, что это вполне может быть не тот же самый насильник, или не насильник вовсе.
— Вот видишь, Лайт, — холодные пальцы касаются его шеи и спускаются по ней вниз, Кира обнимает его за талию, гладит впалый живот, проглядывающийся за разорванной рубашкой, устраивает голову на плече, с вожделением глядя на труп. — В этот раз не растерялся. Прекрасно. Я медленно, но верно вытесняю твою личность. Осталось совсем чуть-чуть. Потерпи немного, — он, прикрыв глаза, едва уловимо целует парня в скулу, — я скоро избавлю тебя от страданий.
Горячие слёзы застилают глаза, Лайт всхлипывает и разжимает пальцы, нож падает, звонко ударившись об асфальт. Нет, этого просто не может быть. Почему так случилось, почему судьба решила ещё раз подставить ему те же самые грабли?
— Нет… Я не мог… Не мог! — Лайт с воплем бросается в сторону, налетает на стену, сильно ударившись головой о какой-то выступающий кирпич, так, что у него по виску бежит струйка крови. Перед глазами разлетается столп разноцветных искр, а спустя секунду начинает бешено крутиться стая чёрных бабочек. — Я не убийца!
Его хватают за длинные рыжеватые волосы и резко дёргают, заставив поднять голову и едва не выдрав несколько прядей с корнями. Кира внимательно смотрит в красивое лицо, искривлённое страдальческой гримасой — глаза цвета ореховой скорлупы вылезли из орбит, из них ручьями льются слёзы, губы помертвели и беззвучно передёргиваются, кончик носа покраснел и распух. Во взоре написан полнейший ужас; с одного взгляда становится понятно, что Лайт близок к шоковому состоянию.
— Нет, убийца, — Кира едко усмехается краешком рта. — Теперь так уж точно.
— Но я… Этого не может быть! Не может! — кричит Лайт, зажмурившись, чтобы не видеть этого кошмара, а его руки бессильно колотят по груди глюка. — Это ты виноват, ты, ты, ты!
Кира с размаху ударяет его по лицу. Так сильно, что парень не удерживается на ногах и падает прямо в лужу чужой крови, которая уже успела залить всё вокруг.
— Чёртов сопляк. Даже самому себе признаться не можешь, что в целях самозащиты способен на подобное. Нечего на меня стрелки переводить. Это ты его убил, Лайт, и практически без моего участия.
Лайт бессильно всхлипывает, даже не пытаясь подняться на ноги или просто возразить своей галлюцинации.
— Но не волнуйся. Шизофреников ведь в тюрьму не сажают, их в больницы на принудительное лечение отправляют, — задумчиво тянет Кира, прищурив красные глаза. — И потом, едва в полиции узнают, кто тут замешан, дело отдадут твоему отцу, а он-то наверняка всё поймёт. Думаю, он великолепно знает, на что способен его высоконравственный, серьёзный, со всех сторон идеальный сын, если его поместить в слишком стрессовые условия или если на него накатил очередной приступ безумия. Просто верить в это до конца не хочет, предпочитая считать тебя тем, кем ты был до своего сумасшествия. Пай-мальчик, лучший школьник Японии, почтительный сын, любящий и любимый брат, подающий большие надежды, будущий полицейский, как папа… Тьфу, противно аж, сахар на зубах скрипит.
— Папа… Нет… — Лайт ощущает, как от ужаса начинают шевелиться волосы. Страшная перспектива, жутко даже подумать, как среагирует отец, глава отдела убийств и фактически второй человек в японской полиции, если узнает — а он узнает обязательно, подобное дело мимо него не пройдёт ни за что — что его больной шизофренией сын с особой жестокостью прирезал человека? А доказать, что мерзавец напал и попытался изнасиловать парня, будет очень тяжело. Даже папе. Он ведь принципиальный до ужаса, следователь до мозга костей, и если он решит, что Лайт виноват — сунет его за решётку. Или в больницу, что более вероятно. И оба варианта примерно одинаково ужасные.
— Да, да, Лайт, — Кира, сунув руки в карманы чёрных брюк, наклоняется к нему, оттопыривает нижнюю губу. — Не бойся, твоё сумасшествие в данном случае сыграет благородную роль и облегчит твою участь.
— Я не псих, — Лайт тяжело дышит и цедит сквозь зубы, зябко обхватывая себя руками за плечи. Его колотит нервная дрожь.
— Не псих, — покорно соглашается Кира и берёт его за подбородок. — У тебя просто шизофрения.
Лайт секунду смотрит на него пустыми остекленевшими глазами, потом вдруг резко вытягивает вперёд руки. Одна секунда — и его окровавленные пальцы смыкаются на бледном горле Киры. Тот изумлённо хрипит и вцепляется в его костлявое запястье, пытаясь оторвать от себя.
— Я убийца, говоришь? — шипит Лайт, крепче сжимая его шею. О да, он мечтает об этом уже чёрт знает сколько времени. Вот так сцепить ладонь на горле глюка и сладострастно его душить, упиваясь хрипами и сдавленными всхлипами, только вот до недавнего времени ему это ни разу не удавалось, так же, как и треснуть Киру, хотя руки чесались уже очень давно. Белая кожа под его пальцами уже покраснела, а костяшки и суставы на ладони самого Лайта побелели. — Отлично. Давай я тебе это докажу.
— Кх-х-ха-а… — Кира стискивает зубы. — Идиот… Ты же не меня… Ты себя душишь…
— А раньше ты говорил, что я не могу причинить вред себе, следовательно, не способен вмазать тебе по ухмыляющейся физиономии, — хмыкает Лайт и слегка наклоняет набок голову, щуря ставшие чуть красноватыми глаза. — Почему же я тогда сейчас так запросто тебя душу, Кира?
— Откуда мне знать?! Кто тебя, психа, разберёт?! — выплёвывает Кира. — Может, суицидальные наклонности у тебя усилились! Да только ты всё равно меня не убьёшь, Лайт, — он корчит жуткую рожу, высунув синий от пережатия язык, — потому, что ты тряпка, и до смерти ей останешься!
Лайт кривится и одним движением отшвыривает его подальше от себя. Медленно покачивается из стороны в сторону, как зомби, наблюдая пустыми матовыми глазами за тем, как Кира, распластавшись на асфальте возле стены, в которую он по пути впечатался, судорожно кашляет, плюясь мелкими каплями крови.
— Ты никогда не захватишь меня полностью, — на удивление спокойно, окрепшим голосом произносит Лайт. — И этого скота я убил только потому, что мне так захотелось. Потому, что такие отбросы не имеют права на жизнь.
Кира, приподнявшись на локте, медленно хлопает длинными ресницами. Лайт стоит, вытянув руки вдоль тела и сжимая кулаки; длинные волосы колышутся под порывами ветра, глаза светятся красноватыми огоньками. Глюк криво ухмыляется:
— А вот и нет, Лайт. Я уже это сделал. А ты так ничего и не понял. И не поймёшь.
***
Лайт слышит мерное попискивание. Такие звуки, на его памяти, издают всякие медицинские аппараты, фиксирующие работу сердца и импульсы. И ими, как правило, напичканы палаты реанимации в больнице. У него странным образом закрыты оба глаза, хотя Лайт никогда так не спит, он прикрывает то правый, то левый глаз, но оба — никогда. Парень морщится и размыкает веки. Голова гудит так, словно в ней поселился огромный рой диких пчёл, его мутит, накатывает тошнота, глаза щиплет и режет, и тело упорно тянется обратно к подушке, очень хочется спать. По признакам похоже на сотрясение мозга. Но… Как? И почему он в больнице? Лайт зевает. После некоторых усилий, с трудом ему всё же удаётся принять полувертикальное положение, и парень оглядывается по сторонам. И вправду больничная палата. Белые стены и потолок, множество всякой аппаратуры вокруг, высокая постель со слегка приподнятой верхней частью. И полутемно — на улице ночь, комната освещается лишь фонарём, предусмотрительно стоящим под самым окном. Это хорошо, Лайт ведь до безумия боится темноты, он даже дома никогда не выключает весь свет перед тем, как лечь спать, хоть маленький ночник, но оставляет. Трясущаяся, подпрыгивающая рука машинально тянется ко лбу и натыкается на плотный бинт. Да, голове явно досталось. Но Лайт не может вспомнить, что с ним произошло — в замутнённом сознании только приснившийся акт мести, который сейчас отчего-то кажется ещё чётче… Или это и не сон вовсе был? Лайт пытается сесть на край кровати и едва не заваливается на бок. Наверное, вставать не следует, всё равно ноги как ватные и вряд ли его удержат, ещё свалится, поднимет крик, сюда весь персонал сбежится и вкатит ему кучу транквилизаторов от греха подальше. И он замирает, глядя перед собой остекленевшим взглядом и тщетно пытаясь вспомнить, что же произошло. Но в голове словно висит густой туман, который не позволяет ничего увидеть. А где же Кира? По-хорошему, он бы должен сидеть на вот этом стуле рядом с кроватью и, щерясь своей злобной улыбкой, плеваться едкими фразочками. Лайт, вздрогнув, медленно поворачивает голову и непонимающе хлопает пушистыми ресницами. Минута требуется туго соображающему после, похоже, ударной дозы снотворного и ещё какого-то мощного психотропного средства, мозгу, чтобы сообразить: глюк исчез без следа. И непонятно, куда он подевался, учитывая, что с самого момента своего появления он никогда не оставлял Лайта одного. — Иногда, если дело зашло в тупик, следует вернуться к началу расследования, это может помочь открыть какие-нибудь не замеченные раньше детали, — парень дёргается, услышав знакомый голос. Это папа; похоже, он идёт сюда, одновременно достаточно громко беседуя с кем-то на тему очередного дела. Лайт зябко обхватывает себя за плечи и начинает мерно покачиваться из стороны в сторону, стараясь успокоиться. — Надо ещё раз изучить фотографии жертв, возможно, что… Отец приоткрывает дверь в палату и останавливается на пороге. — Лайт! — обрадованно восклицает он и подходит ближе. — Ты очнулся! — Как видишь, — отзывается парень угрюмо. Его обнимают за плечи, прижимая к широкой груди. От отца успокаивающе пахнет знакомым горьковатым парфюмом. Лайт подавляет судорожный вздох и прикрывает глаза. — Ну слава богу, сынок… — с облегчением произносит папа, гладя его по волосам. — А то я стал бояться, что тебе вкатили слишком большую дозу лекарства… Ты проспал почти два дня, даже не шевельнулся ни разу, лежал, как убитый. Это беспокоило, особенно на фоне того, что ты устроил, когда тебя сюда привезли, — на мгновение на его лице проскальзывает выражение усталости и какой-то даже обречённости. — А что я устроил? — растерянно спрашивает Лайт, подняв на него глаза цвета ореховой скорлупы. В них тревожно подрагивают блики, зрачки расширены до такого состояния, что радужные оболочки превратились почти в ниточки. Вот и ответ на вопрос о Кире — парню вкатили лошадиную дозу мощного транквилизатора, и он, видимо, слегка притормозил развитие шизофрении, и поэтому галлюцинаций не наблюдается. Только вот надолго ли? И голоса никуда не делись, Лайт их слышит. Они, правда, несколько слабее, чем обычно. — Ты не помнишь? — изумлённо вздёргивает брови отец. — Пап, я даже понять не могу, почему я в больнице и с перевязанной головой, — Лайт морщится. Ему кажется, что он отчётливо различает шум собственной крови в ушах. — Вот как. Ну так оно и к лучшему. Авось пронесёт, — вздыхает папа. Лайт чувствует растущее внутри раздражение. Ну вот, опять от него прячут правду, опасаясь, что его психика от каких-то слишком сильных потрясений может ещё больше пошатнуться. Хотя куда уж больше. — Нет уж, пап, рассказывай, раз начал, — он сдвигает брови и сжимает в кулаки края тёплого одеяла. Отец секунду смотрит на него, во взгляде его пронзительных тёмных глаз под очками с прозрачными стёклами — полное замешательство. Хмурится слегка, потирая рукой подбородок, на котором уже отросла щетина, ослабляет узел затянутого под горлом галстука. Собирается с духом, явно. Лайт внимательно следит за выражением лица папы. Оно сейчас точно такое же, как в те моменты, когда ему приходилось в ходе ведения дела сообщать ужасные новости родственникам погибших людей. Парень знает, что его отец, являясь, в сущности, человеком не жестоким и даже сострадательным, терпеть не может эту тяжкую, но, увы, необходимую процедуру, и в общей массе старается свалить её на Мацуду, своего помощника. Но на памяти парня были и такие моменты, когда папе приходилось самому браться за эту работу, и Лайт, в то время подросток, очень отчётливо чувствовал, как отцу тяжело выполнить данную задачу. И вот сейчас у него такое же выражение лица, как тогда — словно ему надо что-то плохое сказать, а он никак не может пересилить себя и решиться. — Папа, — Лайт легонько дёргает его руку, сжав её обеими ладонями. Кисть у отца сухая и тёплая, со слегка шершавой кожей — в детстве она была для Лайта самым лучшим ощущением на свете, он буквально млел, как котёнок, когда отец, смеясь, трепал его по мягким рыжеватым волосам или держал вот так за руку. Мамины прикосновения, конечно, тоже вызывали счастье и сохранились в памяти, но папина ладонь… — Скажи, я натворил что-то плохое? Ну… Ну… Ну не молчи же! — парень резко вскрикивает и тут же нервно прикусывает нижнюю губу. Отец молчит. Лайт кожей ощущает, как на щеках загорается румянец, а к голове волной приливает гнев. Его опять начинает трясти. — О том, натворил ли ты что-то плохое, лучше спросить у тебя самого, — вдруг слышит парень незнакомый голос, молодой и высокий. Ну вот, он совсем забыл, что отец с кем-то разговаривал, пока был в коридоре. Его собеседник явно не хотел вмешиваться в разговор отца и сына и, услышав, что Лайт проснулся, не стал заходить в палату, остался в коридоре. А сейчас решил зачем-то напомнить о своём существовании. — Как самочувствие, Ягами-кун? Вздрогнув, Лайт поворачивает голову к двери. И в ту же секунду сердце, последний раз сильно стукнувшись в рёбра, подскакивает, судя по ощущениям, к горлу и благополучно там застревает. Болезненно худой, прямо-таки измождённый, совсем прозрачный молодой человек стоит возле входа в палату, засунув руки в карманы брюк и сильно согнув спину. По виду Лайт бы сказал, что этот парень примерно его ровесник, может, старше, но ненамного, буквально на пару лет; густые взлохмаченные чёрные волосы, облаком распушившиеся вокруг головы, нездорово бледная, какая-то даже сероватая слегка кожа, огромные, почти на пол-лица глаза с тёмными, непроницаемыми радужками, синяки под нижними веками, синюшные, бескровные губы. Белый джемпер, явно ему большой, широкие, довольно мятые и потрёпанные голубые джинсы, стянутые на поясе ремнём, но всё равно еле-еле на нём держащиеся, всё норовящие сползти, на ногах — обычные белые кроссовки, потёртые и со слегка махровыми шнурками. «То ещё чучело… — невольно думает Лайт, забыв, что и сам сейчас наверняка выглядит далеко не мистером Вселенной, тоже небось весь помятый, синюшный, трясущийся, с бегающими по сторонам мутными глазами, перепутанными волосами и головой, замотанной бинтами. — Интересно, кто это? На полицейского вроде не похож…» К щекам опять приливает жар, юноша это чувствует. И, смутившись, отводит взгляд. — Как самочувствие? — повторяет неизвестный парень, сделав ещё несколько шагов вперёд и ощупывая Лайта внимательным взглядом. Глаза кажутся совершенно непроницаемыми, но под слоем льда в них шевелится некий интерес и недоверие. — Голова болит, — почти не соврал, в черепной коробке и впрямь как будто камнедробилка работает, а кожа под бинтом зудит и чешется, она вся взмокла под марлей и отчаянно требует притока свежего воздуха. — Как вы думаете, какое у меня при этом самочувствие? Ни один мускул не вздрагивает в бледном лице. — Не самое хорошее, судя по всему. — Именно, — язвительно и даже как-то высокомерно отвечает Лайт, вскинув подбородок, и вновь переводит взгляд на отца, который смотрит на него расширившимися глазами. Ещё бы. В прошлой жизни Лайт никогда бы не стал так разговаривать с посторонним человеком, он всегда был подчёркнуто вежлив, никогда не держал себя так, будто находится намного выше остальных. И причём сейчас он считает это абсолютно нормальным. — Может, кто-нибудь объяснит мне наконец, что тут происходит? — с пафосом завершает тираду парень и щурится. Папа и незнакомец переглядываются. Кивок черноволосой головы — и мужчина, вздохнув, трогает Лайта за ладонь. Вздрагивает — кожа холодная и чуть влажная. — Тебя нашли в той же самой подворотне, Лайт. Прямо день сурка какой-то, ты опять был по уши в крови и в разорванной одежде. Только вот, похоже, в этот раз ты решил бороться за свою жизнь до конца, потому что в руках у тебя был нож, а рядом, на некотором расстоянии, лежало тело неизвестного мужчины. — О боже! — значит, не приснилось, ситуация и впрямь повторилась, и Кира взял над Лайтом верх. И теперь по парню уж точно плачут психиатрическая лечебница и палата для особо буйных и опасных больных. Даже не плачут — убиваются, рыдают крокодильими слезами. Папа не спустит такое с рук, он и так на сына криво поглядывает после того ночного выпада с окровавленным мальчиком, выходящим из шкафа и видимым только Лайту, из-за которого парень перебудил всю семью своими воплями. Юноша нервно прикусывает посиневшую нижнюю губу. — Я убил его! — К счастью, нет, Ягами-кун, — вдруг подаёт голос неизвестный парень. — Просто ткнул его ножом. Метил, похоже, в сердце, но у тебя явно тряслись руки, из-за тремора, я полагаю, — он кидает взгляд на кисти парня, которые безумно подпрыгивают на одеяле, а пальцы неестественно сгибаются и разгибаются обратно, — и ты попал несколько ниже, в бок. Лезвие скользнуло по рёбрам, задело по касательной желудок и лёгкое — получилось болезненное, кровавое, но не опасное для жизни ранение. Мужчина сейчас в другой больнице, мы выясним его личность и непременно допросим на тему того, что он делал в той подворотне в такой неподходящий час. Кстати, этот же вопрос сейчас могу задать и тебе, — он наклоняет голову, накручивая на длинный белый палец прядь волос. — Что я делал там… В этот час? — Лайт морщит лоб и прикладывает к нему дрожащую руку. — Хороший вопрос… А я не помню… Наверное, из школы возвращался. — В половину двенадцатого ночи? — парень вскидывает тёмные брови. — Нет, это вряд ли… Тогда не знаю, — Лайт зябко обхватывает себя за плечи. — Может, ходил гулять с одноклассниками, они часто зовут меня пошататься с ними где-нибудь, да только я редко соглашаюсь… Не люблю большие скопления людей, они меня нервируют, — он скрипит зубами, — и пугают, да и к экзаменам следует готовиться, до них осталось совсем немного, а мне надо обязательно поступить в университет. — Что ж… За неимением других версий придётся временно принять эту, — проговаривает незнакомец. — Можно вопрос? — Лайт щурит глаза. — Задавай, только не обещаю, что отвечу, — недрогнувшим голосом раздаётся в ответ. — А кто вы вообще такой? И почему устраиваете мне такой допрос? — парень беспомощно смотрит то на него, то на напрягшегося отца. — Пап, я совсем ничего не понимаю! У Лайта слезятся глаза, кончик носа мигом краснеет, губы начинают дрожать, он опять нервно теребит пальцами одеяло. Парень следит за ним, не отрываясь. Во взгляде глаз, напоминающих чёрные пуговицы, появляется нечто, отдалённо похожее на какое-то даже сочувствие. — Ягами-сан, объясните сыну ситуацию. Он не сможет нам помочь, если вы продолжите держать его в неведении. Отец кивает и, пододвинувшись к юноше, опять обнимает его. — Лайт, успокойся. Этот молодой человек — мой коллега, он детектив, помогает полиции с расследованием одного очень нехорошего дела, к которому ты, кстати, имеешь самое прямое отношение. — А имя у молодого человека есть?.. — пустым голосом спрашивает Лайт, обмякнув в руках папы, как сломанная фарфоровая кукла. Глаза опять стали словно стеклянные, с неестественным блеском, какие-то неживые и страшные. — И…Какое такое дело, к которому я имею отношение?.. Ты мне о нём не говорил… — Настоящего моего имени никто не знает, я его не сообщаю, для собственной безопасности, — отзывается детектив и начинает усиленно грызть ноготь на большом пальце. — Но ты можешь называть меня Рюдзаки, Ягами-кун. — Тогда я Лайт… — видимо, забыв, что его имя за эти десять минут прозвучало не один раз и детектив явно его расслышал, тянет Лайт. Он обхватывает отца обеими руками, прикрывает глаза, шумно дышит, стараясь успокоиться. «Ягами-сан прав, у парня явно не всё в порядке с головой… Но он далеко не глуп. Первый раз такое вижу — чтобы человек почти потерял рассудок, но не утратил при этом способности нормально мыслить». — Того мужчину ведь накажут, да? — Лайт уже шепчет, устроив голову на плече отца. Кажется, что он глядит на Рюдзаки, но смотрит сквозь него, видя перед собой мрачную пустоту или что-то куда более жуткое. — Скажите мне, что его накажут… Пожалуйста… — Видишь ли… Для того, чтобы его наказать, нам нужно быть точно уверенными, что он действительно на тебя напал. А доказать то, что твои действия являлись самозащитой, будет очень сложно, если вообще возможно, — детектив качает головой. — Как это?! — подпрыгивает Лайт, разом растеряв всю свою слабость. — Вы хотите сказать, что если не удастся доказать, что тот гад на меня набросился, то во всём обвинят меня самого? Скажут, что это я просто так на него накинулся с ножом и порезал, а не наоборот? Его безумные глаза вспыхивают огнём, руки стискиваются в кулаки так, что белеют костяшки на длинных пальцах, а губы сжимаются в нитку. Кира уже внутри него. А Лайт этого не понимает. Не понимает, что его личность стихийно разрушается, уступая место грубому и безжалостному убийце. — Верно, Лайт, — имя вылетает легко, контакт установлен. — Думаю, этот тип живо смекнёт, что мы пытаемся ему приписать — за попытку изнасилования, даже если это именно попытка, не успевшая перейти в преступление, по головке не погладят, сам понимаешь, и это каждый дурак знает — и начнёт говорить, что он тут не при делах. Наверняка запоёт, что просто решил срезать путь через подворотню, заметил, что туда же нырнул странный парень, но не придал этому значения, а потом этот парень, оказавшийся сумасшедшим параноиком, шарахающимся от каждой тени, вдруг подумал, что мужчина решил на него напасть — ну мало ли что сумасшедшему в голову взбредёт — и пырнул его ножом. — Я не псих! — разом срывается на крик Лайт, свирепо поводя глазами, как бешеная собака. — Я нормальнее вас всех, вместе взятых! — Ты был невменяем, Лайт, — тихо говорит папа и скрещивает ладони на коленях. — Тебя нашли случайные прохожие, подумали, будто ты убил того мужчину, и кто-то вызвал полицию. Хорошо ещё, что я оказался на работе и, услышав про место происшествия, сразу понял, что это ты опять угодил в беду. Пока я мчался туда, прибыли сотрудники районного отделения, скрутили тебя, попытались выспрашивать, что случилось, но в тебя как дьявол вселился, ты так орал, нёс такую чушь про какого-то там убийцу, взявшего над тобой верх, и так яростно бушевал, что парни сообразили: молодой человек с явным психическим расстройством. И позвонили в «скорую». Слава богу, я успел вовремя и сумел убедить врачей привезти тебя в эту больницу, ведь именно здесь ты лечился и после того нападения, и здесь у меня есть знакомый доктор, который в курсе твоей ситуации и умеет держать язык за зубами, — поймав сердитый взгляд Лайта, он вздыхает. — Думаю, ты понимаешь, что лишний шум никому из нас не нужен, по крайней мере до того момента, пока мы не докажем, что на тебя и впрямь напали. — Пап, ну это же не должно быть сложно, следует просто провести ряд экспертиз. Слова врут, улики — никогда, разве не ты меня этому учил? — Лайт наклоняет набок растрёпанную голову. — Например, у меня на шее или плечах могут быть следы удерживания, которые не видны глазу, кое-какие характерные повреждения и травмы от того, что он прижимал меня к стене, а может, даже отпечатки пальцев на ремне брюк или пуговицах рубашки. Вы об этом не думали? — Естественно, думали, — без всякого намёка на нервозность, словно готовился услышать этот вопрос, отвечает Рюдзаки, слегка поёрзав на пластиковом стуле. — Но это может занять некоторое время, к тому моменту, как мы в этом разберёмся, подозреваемый успеет добежать до канадской границы и скрыться, мы ведь не имеем права его задерживать. И потом… Ты прости, конечно, но ни один полицейский, даже я или твой отец, не сможет принять тебя как свидетеля. — Это почему? — цедит сквозь зубы Лайт. Рюдзаки встряхивает головой, окончательно разлохматив без того встрёпанные, как тучи, чёрные волосы. — Да потому, что в руки представителей закона обязательно попадёт твоя медицинская карта, а там чёрным по белому стоит: «шизофрения». И значит, веры твоим словам, увы, ноль, решат, что у тебя галлюцинации. Лайт со всей силы сжимает пальцами одеяло. Его без того бледное лицо медленно наливается синевой от злости. Не сказать, что для него подобные заявления сильно в новинку, но всё равно парня бесит, когда ему вот так в лоб напоминают про его диагноз. Лайт не сумасшедший, а на выписке из медицинской карты можно любую чепуху написать, закрепить печатью — и этому тексту, каким бы диким он ни был, поверят. По крайней мере, сам Лайт так считает. Но вот у окружающих на его счёт совсем другое мнение. И его это злит. — Но если ты сумеешь нам помочь, то, вероятней всего, тот преступник, напавший на тебя несколько лет назад, будет пойман и наказан со всей суровостью, — спокойно продолжает детектив. — Понимаешь, вообще-то я обычно предпочитаю сам выбирать наиболее интересные мне дела и нечасто сотрудничаю с полицией, но сейчас, узнав подробности того происшествия, просто не смог остаться в стороне. Скажу кратко: мы имеем дело с серийным маньяком. Все убийства, о которых нам удалось узнать, происходили в разные года и в разных концах Токио, фактически связать их в одно дело и доказать, что действует один и тот же преступник, почти невозможно. Однако нам удалось обнаружить ряд закономерностей, позволяющий сделать такой вывод. Во-первых, все жертвы — мальчики, возрастом от четырнадцати до восемнадцати лет, похожего типажа, у всех каштановые волосы, бледная кожа и карие глаза. Во-вторых — они имеют схожие травмы; во всех случаях имело место изнасилование, и все они убиты при помощи заточки. В-третьих — всегда преступления происходили в тёмных подворотнях вроде той, в которой нашли тебя. Умный, гад, понимал, что вероятность, что в такой закоулок кто-то случайно заглянет, помешает или потом найдёт истекающего кровью подростка и вызовет «скорую», менее одного процента. — А…Можно спросить — куда их ударяли этой самой заточкой? — Лайт густо сглатывает, уловив знакомые детали. Ему было четырнадцать, когда он угодил в лапы к сволочи, сломавшей ему психику; у него светлая кожа, рыжевато-каштановые волосы и светло-карие глаза; его тоже пырнули ножом, изнасиловав перед этим. Совпадение? Нет, слишком уж это для такового. — Под рёбра, в левую сторону. Метили в сердце, но преступник явно не профессионал и не всегда наносил ранение, сразу же убивавшее жертву, — подаёт голос отец. Лайт машинально прикладывает ладонь к груди. Всё верно. Шрам под рёбрами у него есть, туда его и ударили. Но, очевидно, ему повезло, у маньяка в очередной раз дрогнула рука, а Лайт быстро пришёл в себя и сумел выползти на бульвар, где вокруг него тут же собралась толпа, и сердобольные люди, несмотря на его протестующий плач и просьбы просто отвести его домой, вызвали врачей. Выходит, это не было случайным нападением, Лайт не один такой, существовали и другие жертвы, которым посчастливилось намного меньше, чем ему, ведь все они погибли либо сразу от удара, либо спустя какое-то время от потери крови. Ну вот, а ты не верил, что этот гад заслуживал самой мучительной смерти. Его за такие делишки самого бы изнасиловать и ножом покромсать. Какая жалость, что ты на это не способен, Лайт. Лайт слышит хриплый голос в голове и едва удерживает мучительный стон. Кира. Похоже, лекарство уже частично утратило своё действие. Ещё совсем немного — и глюк вернётся. И станет ещё мощнее, чем раньше. — Ты, Лайт, оказался единственным, кто выжил после такого нападения. По правде говоря, мы уже начали думать, что дело зашло в тупик, но тут твой отец обратил внимание на схожесть твоих повреждений с теми, что были на жертвах. Он не хотел, чтобы тебя в это ввязывали, — юноша чувствует, что этот голос стал действовать на него как-то даже убаюкивающе, он успокаивает, заставляет притупиться всю внутреннюю боль, и словно уверяет, что ничего плохого больше не случится, и Лайт может не тревожиться за свою судьбу. Он не знает, почему на него так действуют речи незнакомого детектива. И не хочет узнавать, потому что боится, что если поймёт, почему так происходит, то всё это спокойствие, приходящее со словами Рюдзаки, улетучится, как дым. А Лайту так хочется хоть на время ощутить себя защищённым — ведь с того момента, как в его жизни появился Кира, он постоянно на нервах, живёт, как на гранате с выдернутой чекой, ожидая, что земля под ногами в любой момент может рвануть. — А я считаю, что если у тебя есть желание поймать этого негодяя, то почему бы не позволить тебе помочь в деле? Ведь ты — единственный реальный свидетель произошедшего, хотя на бумаге и не можешь им быть. — Вы так уверены, что на меня напал тот же самый маньяк? — Вероятность этого примерно девяносто семь процентов, — задумчиво тянет Рюдзаки. — У тебя ведь есть шрам? — Откуда вы узнали? Присутствовали, пока меня переодевали? — Лайт заливается огненным румянцем. — Вам не приходило в голову, что это не очень-то прилично? — Успокойся, я просто предположил, — хмыкает детектив. — Так я угадал? Врёт. Взгляд у него какой-то нехороший, слишком уж цепкий и пронзительный, да и интерес в нём становится всё более явным. Наверняка не отходил никуда, пока медсёстры переодевали бессознательного парня, и успел за это время ощупать его глазами с макушки до кончиков пальцев на ногах. Ни за что в жизни Лайт не поверит, что он способен сделать предположение и вот так ловко попасть с первого раза в точку. — Клянусь, Лайт, я не видел тебя без одежды, — Рюдзаки поднимает обе ладони вверх, слегка разведя длинные пальцы. — Экстрасенс? — презрительно фыркает Лайт. — Очень смешно. Сделаю вид, что поверил. — Нет, я просто умею наблюдать и соотносить факты. Я подумал, что Ягами-сан, человек, судя по всему, выдержанный и хорошо знающий своё дело, так просто бы не занервничал при виде фотографий жертв. Он явно увидел у них нечто такое, что есть и у тебя. И это что-то из того разряда, что не видно постороннему глазу и о чём могут знать только самые близкие люди. — Лайт, подними рубашку, сейчас же, — каменным голосом приказывает папа. Лайт пожимает плечами и осторожно задирает верхнюю часть пижамы. Отец и детектив впиваются глазами в тёмно-розовый шрам с левой стороны рёбер. Аккуратно зашитый, но всё равно уродливый, довольно длинный, он портит весь вид идеальной белой кожи. — Да-а… Точно такой же, один в один, — отмечает Рюдзаки, резко наклонившись и едва не ткнувшись носом в кожу парня. Лайт отшатывается от него и падает спиной на подушку, живо натянув рубашку обратно. — Ты определённо из тех самых жертв. Ниточка, благодаря которой мы можем выйти на убийцу. — Но я совсем его не помню… Темно было, я не разглядел его лица, помню только, что одет он был… — Лайт собирает лоб складками, мучительно соображая. — …По-моему, в какой-то чёрный спортивный костюм… Или синий… На голове шапка была… И пахло от него кофе и чем-то сладким, вроде сдобных булок. — Да, не очень-то густо… — в голосе явно звучит разочарование, Рюдзаки слегка морщится. — Печально. — А вы того мужика, которого я ножом ткнул, уже сбросили со счетов? — недоуменно хлопает длинными ресницами Лайт. — Он не может быть тем маньяком? — Нет, — сказал, как отрезал. — Почему? — Потому, что ты уже явно выпал из того возраста, который интересует нашего фигуранта. Сколько тебе? — Восемнадцать исполнилось два месяца назад. — Выглядишь старше, — констатирует Рюдзаки. — Ну спасибо, — обиженно отзывается Лайт, слегка прикрыв глаза. — Но даже если тебе только-только стукнуло восемнадцать, ты всё равно явно для него староват. Не обижайся, это не моя точка зрения, как по мне, ты очень даже симпатичный, хотя смотришься взрослее, я просто пытаюсь объяснить тебе, как работает психика нашего маньяка. Если он всю дорогу нападал на юношей, то… -…То на взрослого он вряд ли набросится, — не выдержав, перебивает его Лайт и, сам не заметив, сходу переходит на «ты», — ты прав, любители зелёной клубники или нераспустившихся бутонов, называй как хочешь, на спелую ягоду и созревший цветок явно даже не посмотрят. Педофила интересует только несформировавшийся ребёнок, на взрослого, будь тот даже очень красивым, у него, извини за выражение, не встанет. — Лайт! — укоризненно восклицает папа. — А что? — Лайт пожимает плечами. — Я разве что-то плохое сказал? Просто констатирую факт, — он тяжело вздыхает и ерошит рукой длинные волосы. — В итоге, как я понимаю, на меня напал кто-то случайный… — Это ещё доказать надо, что он на тебя напал, Лайт. Вполне вероятно, что тот вариант истории, который я изложил ранее, ну, что этот мужчина просто решил срезать путь и пошёл вслед за тобой в подворотню, а тебе показалось, что он хочет тебя скрутить, и ты ткнул его ножом, решив, что беду лучше предупредить, чем потом с ней бороться, окажется верным, — а вот в таком контексте это его равнодушие начинает раздражать. Как Рюдзаки может совершенно спокойно говорить о таких вещах, даже не меняясь в лице? Понятно, что он в своей жизни, наверное, немало всяких жутких убийств повидал, но это же не повод становиться таким чёрствым. — Не делайте из меня психопата, я здоров! — взрывается Лайт, которого опять задели за больное место. — Боб отрицает, что он сумасшедший, следовательно, Боб сумасшедший, — Рюдзаки вдруг усмехается краешком рта. — У тебя и впрямь шизофрения. Классическая картина, ты, если Ягами-сан сказал правду, страдаешь от галлюцинаций, слышишь голоса и явно даже в шутку никогда не скажешь, что нездоров психически. Удивительное совпадение сразу по всем признакам. — Да мне наплевать, какая там картина, — рявкает охрипшим голосом Лайт, — я совершенно нормален! — Лайт, успокойся, — папа обнимает его за плечи и гладит, стараясь привести в чувство. — Воплями ты только подтверждаешь свою неадекватность. Спокойнее. Парень замирает, шумно дыша через раздувающиеся ноздри. И тут только до него доходит весь смысл слов детектива. — Подожди, пап. Ты знаешь о моих галлюцинациях? — он медленно моргает. — И о Кире? Придуманное имя глюка вылетает у него совершенно машинально, Лайт осекается и прикусывает губу. Но поздно. — При мне дело было, или ты забыл, как перебудил всех своими воплями и просил отогнать кого-то там от твоего шкафа, хотя у него даже дверцы не были открыты? — отец тяжело вздыхает. — До этого я не верил твоему лечащему врачу, и как оказалось, зря… Погоди-ка. Кто такой Кира? — Неважно, — Лайт краснеет и вырывается из его рук, отводя в сторону заблестевшие глаза. Длинные пушистые ресницы до половины прикрывают его порозовевшие скулы, и Рюдзаки невольно вздрагивает, прикусив синюшную нижнюю губу. Какой же он красивый. И до чего же при этом безумный. — Нет, важно. Кто это, Лайт? — наседает на него отец, сведя к переносице густые брови. — И что за имя вообще такое странное — Кира? — Производное от «киллер»… — угрюмо сообщает Лайт. — А кто он — не скажу, а то ты меня в больницу упрячешь! — Лайт! — И не проси, не скажу! — вскрикивает парень. Лайта опять начинает трясти, его руки, прыгающие из стороны в сторону, едва не разрывают плотное одеяло. Глаза цвета ореховой скорлупы вдруг наполняются слезами, он смотрит на разочарованное лицо отца и всхлипывает: — Прости… Прости, пап… Мне очень плохо, я уже совсем не соображаю, чего говорю… — По-моему, ты давно уже не понимаешь, что говоришь. Иной раз закрадывается у меня мысль, что, может, врач и прав, говоря, что ты становишься опасным, и надо бы тебя хотя бы на время определить на стационарное лечение, — сердито говорит отец. — Нет! — подскакивает Лайт, мигом слившись по цвету кожи с белоснежной простынёй. — Только не это! Если ты мой папа, ты этого не сделаешь, знаешь ведь, что я там совсем загнусь! — Знаю, Лайт. Я очень не хочу верить в то, что твоя болезнь продолжает развиваться и уже дошла до такой стадии, что ты делаешься неуправляемым, но твой психиатр так часто мне об этом говорит, и ты порой так странно себя ведёшь, что я невольно начинаю задумываться о том, что я просто слеп по отношению к тебе, потому что ты мой сын, и не замечаю, что тебе становится хуже. — В больнице мне уж точно лучше не станет, поверь! — захлёбывается Лайт. — Это уж точно, — совершенно неожиданно соглашается с ним Рюдзаки и смотрит на порядком растерявшегося мужчину. — Как бы парадоксально ни звучало, Ягами-сан, но пребывание в клинике только ухудшит состояние вашего сына. Потому как там гораздо труднее сохранить остатки своего разума, чем на свободе. Лайт, удивлённый тем, что детектив встал на его сторону, кашляет и кусает губу. Может, он не такой и противный, каким кажется? — К тому же, Лайт не сможет помочь нам найти убийцу, если вы посадите его в поднадзорную палату, — продолжает парень, пристально глядя на Лайта странно заблестевшими глазами. Лайт невольно думает, что они похожи на тёмные омуты — не успеешь оглянуться, как тебя затянет в них с потрохами. — Ты пытаешься оправдать его, Рюдзаки? — изумлённо спрашивает отец. — С чего вдруг? Ты же сам до этого говорил, что Лайт, возможно, сам напал на того мужчину, что тот не собирался причинять ему вред. — Я сказал, что не исключаю вероятности, что дело было так, — почти равнодушно проговаривает детектив. — Хотя сейчас мне кажется, что эта версия стала сомнительной. Ваш сын не похож на человека, способного убить на пустом месте. Лайт сжимает зубы. Правильно, он не может убить на пустом месте. Он, Лайт, не может. А вот Кира — запросто. — …Если, конечно, речь не идёт о приступе. И я не могу руководствоваться тем, похож человек на убийцу или нет. Имей все преступники на лбу надпись «киллер» или «грабитель», работа полиции и детективов была бы намного проще. Меня интересуют факты. А они станут доступны после ряда экспертиз, — продолжает Рюдзаки и опять внимательно смотрит прямо в глаза парню. — Так что, Лайт? Ты хочешь помочь нам в поисках этого мерзавца? — Да, — не думая, отвечает Лайт и сдвигает брови. — Хочу сам, лично увидеть его в клетке, подойти и в рожу плюнуть. А ещё я надеюсь, — он даже не задумывается, как пафосно и фальшиво звучит подобное высказывание, — что в тюрьме с ним обойдутся так же, как он обошёлся со мной и другими своими жертвами, или ещё хуже. — Не беспокойся, так и будет. Тюремный контингент дружно ненавидит педофилов, много у кого из уголовников есть дети, и они невольно представляют, что сами могли попасть в такую ситуацию. Да и у надзирателей есть наследники, и они не всегда успевают на шум в камерах. — Спасибо, успокоил, — Лайт слабо улыбается и ложится на подушку, поправляя бинт. Они видят друг друга и наблюдают друг за другом, не отводя в сторону взгляды. Отец тяжело вздыхает. Ну вот. Ему очень не хочется, чтобы его психически неуравновешенный сын влезал в расследование дела, которое, по сути, и сделало его больным. А теперь мало того, что Лайт в эту гадость впутался, так ещё и они с Рюдзаки явно друг другу очень понравились. Он ведь знает, что его умненький Лайт вовсе не потерял способность логически думать, и понимает, что он и впрямь может помочь выйти на преступника. Но лечащий врач после каждого осмотра, качая головой, говорит нервничающему отцу: — Беда Лайта в том, что он слишком много думает, в том числе и о произошедшем. И каждый раз эти мысли всё больнее ударяют по его психике. У него не наступила частичная амнезия, которая бывает у большинства жертв насилия, и в данном случае это плохо… — Хотите сказать, что если бы мой сын забыл о том, что случилось, он остался бы здоровым? — Не совсем. Я ведь говорил вам, Ягами-сан — шизофрения из ниоткуда или от сильного стресса не возникает, у человека должна быть определённая предрасположенность к этому. У вашего сына, скорей всего, ещё в утробе матери зародился некий дефект, но мозг усиленно с ним боролся, и болезнь себя не проявляла. Ну, а потом Лайт подвергся насилию, получил мощную психическую травму, его без того ослабленная психика дала сбой, и шизофрения мгновенно выявилась и начала быстро развиваться. Но повторюсь — корень проблемы в том, что Лайт постоянно пережёвывает произошедшее. И пока он это делает, его состояние будет ухудшаться, уж это я вам гарантирую. — И что вы предлагаете? Не могу же я заставить Лайта забыть об этом. А сам он явно не сумеет выкинуть это из мыслей. — Да, тут вы ему не поможете. Но мой совет — постарайтесь сделать так, чтобы он избегал каких-то стрессов, которые могут быть связаны с этим делом. И в первую очередь отговорите его от мечты о работе в полиции. — С подтверждённым диагнозом это теперь в любом случае невозможно. — Всё равно. Сделайте так, чтобы всё как можно меньше напоминало Лайту о случившемся. Потому что нового краха его мозг точно не выдержит. Отец измождённо улыбается, наблюдая за слегка повеселевшим Лайтом. Ну, за что боролись — на то и напоролись. И обратной дороги нет.***
Лайт, лёжа на боку, зарывшись в одеяло и закрыв один глаз, наблюдает, как за окном медленно разгорается рассвет. Он помнит каждое изменение на небе в деталях, хотя почему-то совершенно не может припомнить ни одного восхода, которые наблюдал до этого. Чёрное, затянутое тучами небо медленно сереет, посветлев сначала у самого горизонта, где-то вдалеке за бесконечным миром высоких зданий, показавшись тонкой, едва различимой полоской, а потом захватывая всё большую и большую территорию. Похоже, сегодня опять будет плохая погода, слышно, как тихонько постукивают по стеклу крупные капли дождя. Лайт всегда любил наблюдать за снегопадом или дождём, вид летящих с неба капель или белых хлопьев с лёгкостью заставлял его отбросить в сторону тяжкие мысли и хотя бы короткое время ни о чём не думать. Умиротворяло, заставляя притупиться и отойти на второй план всю внутреннюю боль. А сейчас это кажется особенно притягательным. Много о чём он думает — о замаячившей перед носом перспективе поймать урода, сломавшего ему жизнь, об отце, которому, похоже, очень не хотелось бы, чтобы Лайт в это вмешивался… Ну и о детективе, разумеется. Лайт уверен, что в начале Рюдзаки ему просто дико не понравился, причём даже сам не понимает, почему. Но не может не признаться самому себе, что под конец разговора детектив показался вполне приятным человеком — первым за долгое время в окружении парня, с кем можно говорить на равных. В смысле, реальным человеком. Кира тут не в счёт. — Похоже, ты успокоился. Кира садится на кровать рядом, проводит холодной ладонью по лицу парня, отводит в сторону мягкие пряди спутанных волос. Даже его красные глаза сейчас не светятся такой яростью, их цвет словно слегка приглушился, из ярко-красного превратившись в багровый, кровавый. Лайт медленно поворачивает к нему голову и криво усмехается: — Вот ты где. Явился не запылился. — Соскучился? Он ложится рядом, прижавшись грудью к спине парня и уткнувшись носом в его плечо. Лайт молчит. Он продолжает наблюдать за рассветом. — Прости, что оставил тебя. От этого лекарства было не спастись, хотя я уже пророс в тебя всей кровью и мозгом, — парень изумлённо кашляет и выворачивает шею, глядя расширенными глазами в красивое лицо иллюзии. — Оставил? — севшим голосом спрашивает Лайт, повернувшись на другой бок, лицом к Кире. Ладони невольно обхватывают его лицо, пальцы пробегают по скулам. Какой холодный. Ещё более ледяной, чем обычно. — Оставил, Лайт. Но поверь, не по своей воле. Я бы не ушёл, если бы не этот чёртов шприц. — Значит, ты всё же ещё не окончательно меня захватил, если тебя можно вот так запросто подавить при помощи транквилизатора, — шепчет Лайт, прикрыв глаза. Бледные губы Киры трогает лёгкая усмешка. — Жаль тебя огорчать, приятель, но я всё же это сделал. В тот самый момент, когда ты вонзил в ублюдка нож. Надеюсь, ты понял, что это ни черта не сон был? — Да, понял… Но я не чувствую в себе никаких изменений… — Ты их и не почувствуешь. Зато почувствуют все, кто тебя окружает. И в первую очередь близкие, те, кто хорошо тебя знает. Лайт невольно вспоминает разочарование и недоумение на лице отца после того, как он нагрубил. И по телу ползёт стая огромных мурашек, рубашка начинает липнуть к спине. Да, Кира прав. Изменения в личности Лайта начались, а он этого даже не заметил, не понял. Да и вряд ли поймёт когда-нибудь. Ведь в тот момент он был твёрдо уверен, что всё делает правильно.
