After the war...

      Опустив бескровные руки на колени, в кресле около жарко пылающего камина полулежал Люциус Малфой. На полу перед креслом стоял забытый рёмер с вином, рядом с ним вяли нетронутые фрукты. Длинные волосы Малфоя давно утратили оттенок благородной платины и теперь жёлтыми сосульками свисали на плечи, скрывая измождённое лицо, потухший взгляд, синяки под глазами и недельную щетину, грозившую в скором времени превратиться в бороду. Одежда Люциуса выглядела неопрятно. Бархатный домашний халат отчаянно нуждался в чистке, на домашних туфлях темнели пятна вина и парафина, расстёгнутая рубашка и брюки, кажется, пережили битву за Хогвартс.       Хотя, не кажется. Ему потребовалась неделя на то, чтобы без помощи волшебной палочки избавиться от колета из шкуры венгерского хвосторога, пропитанного кровью, копотью и остаточной магией. Хорошо хоть, Драко и Цисси этого не видели.       Как только отгремела битва, Малфой-старший бросил все свои силы на немедленную эвакуацию семейства в заблаговременно приобретенное поместье близ французского городка Шабли (жене всегда нравились местные вина). Люциус снабдил их ключом от сейфа в магическом банке Парижа, в который он успел перевести львиную долю сбережений, пока дела не приняли нынешний оборот, а также портключом в зал обслуживания привилегированных клиентов, и вернулся в родовой замок, ожидая развития событий. Однако время шло, а события развиваться не желали. Кажется, мир забыл о Малфое, его собственный мир постепенно сузился до одной комнаты в гостевых покоях его замка.       Вместе с ним в этой комнате находился единственный человек, который мог хоть что-то для него значить. Этот человек уже который день лежал при смерти. Джеф Стоунвол, с недавних пор семейный врач Малфоев, назвал это состояние маггловским словом кома. Наверное, не будь Джефа, Северус был бы уже безоговорочно мертв; но всё же, доверяя бывшему сокурснику, Люциус изрядно его опасался.       Выпускник Рейвенкло, которому прочили блестящую карьеру колдомедика, едва отойдя от похмелья после выпускного пира, поступил в маггловский медицинский университет и, до буквы соблюдая режим секретности, выучился на реаниматолога. Как-то раз Люциус, имевший кое-какие сношения с миром магглов, из любопытства засел со Стоунволом в паб и после пятой пинты стал свидетелем рождения новой, ужасающе провокационной школы медицины. Джеф утверждал, что пока маг в сознании, он в состоянии справиться с большинством своих проблем самостоятельно. А вот когда маг без сознания, тут-то и начинается настоящее искусство. Кардиомонитор отмечает эффект воздействия исцеляющих заклинаний, капельницы вводят внутривенно зелья, разбавленные физраствором, а хорошо владеющий трансфигурацией маг прицельно выправляет дефекты и повреждения внутренних органов. Вскоре после этой памятной встречи он завёл частную практику, а его метод начал приносить грандиозные плоды. Так что когда Тёмный Лорд всерьёз задался целью извести семью Малфоев, Люциус прибегнул к радикальным мерам.       С помощью Джефа в Малфой Мэнор по последнему слову маггловской техники была оборудована настоящая палата реанимации. Электроприборы питал тщательно накрытый чарами незначительный ветряк в глубине охотничьих угодий, а в магически защищённом шкафу прятался запас мощнейших зелий. Доступ потенциальным пациентам и врачу открывался парными портключами. Если срабатывал ключ пациента, настроенный на добрую сотню разных признаков недуга или ранения, а не на привычную активацию, врачу давалось десять секунд на сборы, после чего второй ключ переносил его к постели пострадавшего. Люциус принципиально отказался от такой удобной для врача подъёмной реанимационной койки на колесах в пользу стоявшей в комнате широкой кровати под балдахином, мотивируя это тем, что в случае провала хочет умереть в собственной постели.       Однако теперь он, целый и невредимый, сидел рядом с этой постелью, а в ней, увешанный датчиками и катетерами, лежал Северус Снейп. Его друг.       Люциус мысленно вертел это затёртое слово и так и сяк, пытаясь понять, что же оно должно значить на самом деле и кто же они с Северусом друг другу.       Безносый ублюдок натравил на Северуса Нагини. Как?! Как, спрашивается, эта тварь могла стать ядовитой, когда биологически это удав? Как вообще мысль начать избавляться от союзников прямо в разгар боя пришла в этот плешивый череп?       В тот момент Люциус, ни секунды не раздумывая, бросил в слабеющие руки портключ. А теперь, когда опасность миновала, и возрожденный во плоти кошмар магического мира исчез без следа, его бывший соратник остановившимся взглядом смотрел на выполнивший свое предназначение предмет и напряжённо думал.       О том, почему, не зная, останется ли в живых, предпочел хотя бы попытаться спасти Северуса, почему не сберег чертов ключ для сына или для Цисси.       Люциус чувствовал, что последняя битва круто его изменила. Даже нет. Не изменила. Вывернула на изнанку и перетряхнула, как старый мешок. А теперь принялась методично перелицовывать цепкими пальцами последствий.       Да кто он вообще такой и какого чёрта влез в эту войну?.. Дались ему эти чистокровные семейства. Северус, к примеру, наполовину маггл. И что? Это мешает ему быть гением? Это мешает ему минутным сосредоточением делать то, на что у нормальных магов уходят дни, а то и недели?.. Или всё-таки древняя аристократия — это критично, и старикашка Салазар (он сам-то вообще с этого острова, кстати? Что-то имя уж очень португальское) был прав, принимая на обучение только избранных. А по какому критерию он выбирал, если его единственный наследник оказался носителем крови магглов? Понятно, что за такое в Хаффлпафф не ссылают, но в чём тогда смысл этой чистокровности? Джефу, вот, тоже невдомёк. Чистокровный волшебник высшей пробы сознательно пошёл учиться у магглов. И считает, что нашёл у них много полезного. Предположим, время стирает границы, и аристократам требуется с каждым веком всё больше усилий, чтобы удержать и деньги, и авторитет, предположим, магглы слишком сильно обставили волшебников за последние пару сотен лет… Что нам это даёт?.. Новый век? Новый мир? Чертовщина какая-то. Сам Мерлин ногу сломит.       Люциус устало потёр глаза сухими пальцами, поёжился и обернулся к постели. Без изменений. Движущаяся картинка в тяжёлой раме показывала цифры. Джеф велел за ними наблюдать. Если начнут резко меняться — срочно вызывать его. Однако значения, описанные цифрами, росли. Медленно, слишком медленно, периодически проседая, но росли. Вот это — нашёл он строчку — скорость, с которой стучит сердце. А вот эта полоска — его ритм. Эти пульсирующие цифры с дробью показывают, насколько хорошо сердце качает кровь по сосудам. Пока они в половину меньше, чем, по словам Джефа, считается нормой, но уже больше, чем было.       Северус такой бледный. Кажется, еще немного, и он совсем растает, растворится на фоне белых бинтов и простыней, оставив по себе только мутный черный нимб — отражение его блестящих, как вороново крыло, волос.       Несмотря на то, что Джеф научил его понимать, что показывает картина в громоздкой уродливой белой раме, от которой к руке Северуса тянется толстый шнур, Люциус не смог побороть искушение подойти и наклониться вплотную к лицу пациента, чтобы услышать его слабое, едва заметное дыхание. Поддавшись внезапному порыву, он коснулся губами бескровных губ друга и тут же, испугавшись собственной смелости, отстранился.       Вернувшись в кресло у огня, Люциус нашарил забытый рёмер, залпом допил выдохшееся вино и провалился в забытье.       Разбудил его вышедший из камина Джеф. Он наступил в блюдо с многострадальными фруктами и теперь, чертыхаясь, вспоминал подходящее заклинание. Желая угомонить источник беспокоящего звука, Люциус дернулся помочь, но вспомнил, что у него нет палочки, и повалился обратно в кресло.       Тем временем семейный врач Малфоев осмотрел больного, и, почесав в затылке, поставил в капельницу очередное зелье, физраствор и свежую порцию глюкозы. Переливаясь через внутривенный катетер в ярёмную вену, зелье сверкнуло золотом, и Джеф удовлетворенно кивнул.       — В теории, — хмыкнул он, завершив осмотр, — прогноз благоприятный. Он скоро очнётся. А вот ты, Люциус, внушаешь мне определённые опасения. Когда ты в прошлый раз ел?       В его грудь упёрся обличающий перст колдомедика.       — Я? А что?.. зачем?..       Джеф закатил глаза.       — Даже для посттравматического синдрома уже слишком. С момента твоего возвращения с поля битвы прошел месяц! — заорал он, тряся Люциуса за лацканы халата. — Ты себя в зеркало видел? Ты вообще, мылся?       Он скривился, выпустив халат из рук.       — Ты зарастешь грязью и на тебе заведутся антисанитарные насекомые. Такое соседство противопоказано больному. Я удалю тебя из помещения!       Где-то в глубине души Люциус понимал, что доктор Стоунвол прав. Какие-то остатки прежнего Лорда Малфоя язвительно поддакивали словам Джефа, вопрошая совесть о том, как можно было дойти до такого свинского состояния. А весь остальной Люциус, опустошённый пережитым ужасом и потерями, оставшийся в одиночестве против всего мира, на свой внешний вид плевал и истерически хихикал в лицо обличителя. Однако недоумевающий обличитель даже не пытался сбавить обороты.       — Домового эльфа призови, свинота! — снова затряс он Малфоя.       Сквозь смех тот щёлкнул пальцами и, указав плохо скрывающему изумление домовику на семейного врача, приказал: «Слушайся дяденьку».       Эльф почтительно склонился перед Стоунволом, ожидая приказаний. Тот сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и сказал:       — Лорда Малфоя раздеть, отмыть, причесать, одеть в чистый домашний костюм, накормить. Для начала пойдет коронованный яйцом каплун, белый хлеб и вино. Красное. Сухое. Помощнее и позабористее. Грав или Лангедок. Помещение привести в порядок: очистить ковры и портьеры, окна отмыть, портьерами не закрывать, камин погасить, вычистить и снова растопить, кресло заменить, и чтоб нигде ни пылинки. Спящего не тревожить, оборудование ни при каких условиях не трогать.       Домовик ещё раз поклонился и аппарировал хозяина в ванную комнату.       Чтобы не мешать домовику, Стоунвол вышел из комнаты и, присев на ступеньки ведущей на второй этаж особняка лестницы, погрузился в чтение, от которого полчаса назад его отвлекло напоминание о необходимости провести осмотр. Заботливый домовик выглянул из-за двери и материализовал около Джефа чашку крепкого чёрного чая. Он улыбнулся: «И когда этот чертёнок успел выучить мои вкусы?..»       Когда, спустя еще полчаса, домовик с поклоном забрал у колдомедика чашку и помог отчистить мантию от скопившейся на лестнице пыли, Стоунвол вернулся в палату. Стало определённо лучше. В хрустальных, в рост человеческий, окнах отражался рыжий закат над парком, комната сияла чистотой. Домовик, кстати, додумался до того, о чём Джеф забыл ему сказать. Постель для Люциуса. Рядом с койкой пациента стояла аккуратная неширокая кровать.       Восседавший на новом кресле Люциус кивнул.       — Как ни печально это признавать, Джеф, ты прав: быть чистым приятно. Такое интересное, почти забытое ощущение. Я как-то на себя даже стал похож. Сложно описать. Подумаю об этом позже. И еда, кстати, тоже оказалась хорошей мыслью. Не знаю, за что ты любишь эту простецкую похлёбку из каплуна, но сейчас она оказалась как раз кстати. Это ты у магглов научился или у колдомедиков Мунго? Вино, конечно, ты к ней выбрал странное, но и тут, похоже, ты оказался прав: оно успокаивает.       «Странные вы люди, медики», — уже про себя подумал он. — «Как вы эти все штуки понимаете? Или вас учат этому?..»       Вино мягко смешало мысли, и лорд Малфой погрузился в сон       — Ну вот и ладно — пробурчал доктор Стоунвол. Кажется, всё совсем скоро будет хорошо. «Как подсказывает мне интуиция», — добавил бы какой-нибудь маггловский врач.       Джеф левитировал уснувшего Малфоя в кровать, а сам удалился, кивнув на прощанье домовику, который убирал посуду.