Шут

      Он уснул и окунулся в необъятное пространство, тёмное и невесомое, манящее своей таинственностью. Пожалуй, больше не существовало слов, которыми можно было описать это место, потому что единственное, что он видел — непроглядная тьма, и единственное, что чувствовал — невыносимый холод и то, как он балансировал в воздухе.       Такое случалось практически каждую ночь, поэтому дать этому пространству хоть какое-нибудь название было вполне себе верным решением. Итак, он стал называть это место — Выборщина. Вы только представьте: засыпаешь и, очутившись в этой самой Выборщине, собственно, выбираешь, кем ты хочешь быть во сне. Это было настолько невероятное и неописуемо волнующее явление, что он даже не пытался разобраться в том, как именно и по каким причинам это происходило.       На этот раз он решил стать шутом: весёлым, талантливым и вечно молодым. Он хотел танцевать и мастерски исполнять различного рода фокусы, и ни в коем случае не быть посмешищем. Свято верил в то, что придворные люди будут ценить его умения и таланты. Но разве роль шута заключалась не в развлечении мёртвых душ многоуважаемых господ, которых уже давно ничего не интересовало и не смешило? Наш шут был удивителен. В нём было столько желания угождать людям, что в это практически невозможно поверить. Он собирался стать не простым шутом, а верным слугой императора, для которого он бы служил одновременно и мудрым советчиком, и человеком, отгоняющим его тоску.       Шут отворил двери, появившиеся в невесомости, и очутился в императорском дворце. Его взору сразу же представилась широкая лестница, покрытая ковром кровавого цвета, обшитым золотой покройкой. Восторг. Он осмотрел себя — всё было именно так, как он и предполагал: на нём были мешковатые штаны, раскрашенные в шахматном порядке в чёрный и красный цвета, полосатая длинная рубаха с треугольчатым воротником, на котором, как и на штанах с рубахой, чередовался всё тот же чёрный и красный цвет. Он ощупал рукой головной убор. Это был колпак с двумя длинными концами, на которых красовались бубенцы. На ногах — чёрные матерчатые башмачки с задранными носами.       Шут ступил на первую ступень, разглядывая огроменные люстры на высоком потолке, затем на вторую и в этом же духе продолжал подниматься вверх. С двух сторон лестницу окружали портреты. Шут вглядывался в лица изображённых на них господ: абсолютно каждый, изображённый на портрете, был чрезмерно серьёзным и необычайно деловым, с совершенно не свойственным для него именем. Он пытался прочитать парочку имён разных людей, но его попытки оказались тщетны, что было вполне предсказуемо, так как все они были слишком длинными и нечитабельными.       Вокруг стояла звенящая тишина, словно во дворце не было никого, кроме, совершенно ясно, главного героя. Его это не смутило: он сердцем чувствовал, что его император был где-то здесь, во дворце, и что он ждал его с превеликим нетерпением. Поэтому шут стал подниматься всё быстрее и быстрее, пока, наконец, не поднялся. Прямо перед ним были высоченные стеклянные двери, ведущие на балкон. Шут прищурился: на том балконе, повёрнутый от дверей, стоял одинокий стул, высокий и невероятно красивый. Он был уверен в принадлежности этого стула императору, а потому воодушевился.       На «троне» действительно восседал император, отдыхающий от государственных дел, поэтому шут поспешил оказаться на балконе. Но перед тем, как показаться правителю, он остановился, поправил воротник своей рубахи и посмотрел на отражение в стекле. Тогда он впервые увидел своё лицо. Оно было белое-белое, словно шута с головой опустили в ведро с мукой, а на глазах, начиная от бровей и заканчивая щеками, были чёрные ромбы. Лоб закрывала кудрявая белокурая чёлка, а нос был покрашен в красный и со стороны казался замёрзшим. Чёрные густые брови были похожи на две галочки, которые создавали на лице шута мученическую эмоцию. Он даже заметил некое сходство между собой и героем сказки про Буратино Пьеро. Но оно было лишь внешним, поскольку меланхоличность и унылость не имели к нему никакого отношения.       Тяжело вздохнув, шут вышел на балкон. Его сердце бешено колотилось. Он встал перед императором на одно колено, выразив тем самым своё почтение.       — Ваше Величество, — сказал шут и опустил голову.       Монарх всё это время смотрел куда-то вдаль, на безликие горы, закрытые сплошным туманом. На нём был шёлковый кафтан до колен тёмно-фиолетового цвета, застёгнутый на две пуговицы, из-под которого был виден ещё более тёмный камзол. Лицо было задумчивым и напряжённым, словно в голове он решал сложную политическую задачу. Император подождал ещё полминуты, потом посмотрел на шута, склонившегося перед ним.       — Встань, — приказал он внятным, вибрирующим голосом.       Шут покорно встал, и монарх окинул его недоверчивым взглядом. Он всматривался в черты его лица, одежду. Казалось, что он видел его насквозь: его тайные страхи, радости, желания, его душу. Шут нервничал: ему было тяжело сдерживать на себе взоры императора, но, к счастью, это продлилось недолго. Правитель закончил свой зрительный анализ и закрыл глаза. Казалось, будто он перерабатывал полученную информацию. Не открывая глаз, император спросил:       — Ты, должно быть, думаешь, что я, правитель сей великой империи, нуждаюсь в шуте? — Он начал делать круговые движения пальцами вокруг виска, словно что-то в него втирая. — Так?       — Что Вы, Ваше Величество! Ни в коем случае! — твёрдо ответил шут. — Я совершенно точно уверен, что Вы не нуждаетесь ни в ком.       Император остановил движение руки и опустил её. Было видно, что ему никак не хотелось открывать глаз, однако пришлось: было интересно посмотреть на выражение лица шута. И, на его удивление, лицо шута оказалось совсем непринуждённым, будто он стоит и не перед императором вовсе. Они установили зрительный контакт и не спускали с друг друга глаз. Со стороны это выглядело так, словно каждый пытается что-то доказать: шут, что он не боится императора, а император — свою власть над шутом.       — Хорошо, — сказал правитель. — Я хочу проверить твои умения, шут. Ты исполнишь мне композицию Иоганна Себастьяна Баха.       Шут осмотрелся по сторонам и увидел скрипку. Он смело взял музыкальный инструмент, провёл пальцами по струнам, как будто протирая их от пыли, и занял свою позицию.       — Какую именно композицию сего великого человека вы изволите слушать, Ваше Превосходительство? — с еле заметной улыбкой на губах спросил шут.       Монарх облокотил спину о спинку стула и снова закрыл глаза. Это была та самая поза, в которой он обычно слушал музыку.       — Арию, — ответил он.       Шут закрыл глаза и опустил смычок на струны. С новым выдохом он затянул первую долгую ноту, сладкую и одновременно волнующую. А потом музыка полилась, словно струя чистой воды. Она не оставляла слушателю выбора, кроме как медленно погрузиться в мир своих фантазий, вообразив себя где-нибудь на холме, под тенью высокой, виновато склонившейся ивы. Ветер дул, и ветви этого прекрасного дерева ласкали императору его безмятежное, бесстрастное лицо. Лиловые облака, точно сирень, такие воздушные и невесомые, плыли навстречу голубому небу. Они слились вместе, образовав нечто нежное и возвышенное, возвышенное настолько, что человеческому уму не представлялось возможным дотянуться. Шелковистая, мягкая трава словно сама тянулась к нему, нежила ноги императора. Его окружали сотни пионов, таких же воздушных, как облака сирени, и таких же ласковых, как ветви виноватой ивы. А шут всё тянул, тянул и тянул каждую ноту. Они вылетали, будто белые птицы. И монарх наблюдал в их полёте такую грацию, какой не видел ни в одной женщине, ни в одном произведении искусства. Они улетали в самое море, бархатное и мягкое, словно шёлковая ткань. Где-то далеко, где виднелся горизонт, оно сливалось с тем самым «возвышенным», что получилось из нежных облаков и чистого неба. А дальше — такая же сладкая, долгая, умиротворяющая нота.       Император поднял руку.       — Достаточно.       Шуту не хотелось останавливаться, однако перечить своему правителю он не мог. Он медленно опустил смычок, прервав льющуюся и волнующую музыку, и посмотрел на монарха, который до сих пор сидел с закрытыми глазами. Шут искренне не понимал, по какой причине император заставил его прекратить: ему казалось, что его игра на скрипке была вполне себе достойной даже такого образованного и могущественного человека.       Император снова начал водить пальцами по виску.       «Думает», — решил шут.       Правитель посмотрел на шута и как-то неприятно улыбнулся, отчего последнему стало не по себе. Шут сжал в руках скрипку.       — Хорошо, шут. — сказал император. Он встал со своего стула, медленно подошёл к перилам и облокотил руки. — Останешься при дворе.       Лицо императора снова стало таким же бесстрастным, каким было в самом начале. Он устремил взор на те же безликие горы, тонущие в густом, непроницаемом тумане. После того, как шут прекратил свою игру, всё вокруг вернулось на свои места: стало серым, безжизненным и пустым. Снова ничего не радовало, снова окружали мысли о том, что ему ещё многое предстоит сделать. Император посмотрел на шута, немного небрежного и чудаковатого, но непередаваемо талантливого. Он тяжело вздохнул. Ему предстояла большая работа: сделать из него достойного шута, которого будет не стыдно показать гостям императорского дворца.       Шут чувствовал несказанную радость и одновременно волнение. Он осторожно поставил скрипку.       Волнение с каждой секундой становилось всё сильнее и сильнее. Бедный шут не понимал, что с ним происходило. Сердце яростно стучало, вырывалось из груди, голова кружилась. Он упал на колени и, сгибаясь в судорогах, поневоле посмотрел на лестницу, откуда он, собственно, и пришёл в этот дворец. Началось удивительное: двери, ведущие в Выборщину, медленно исчезали, оставляя после себя тёмно-серую, практически чёрную блестящую пыль. На секунду шут даже позабыл про свою невыносимую боль. Он не понимал, как такое могло происходить. Шут пытался встать, он неистово боролся с болью в груди, однако тщетно: двери исчезли, исчезли окончательно, забрав вместе с собой и головокружение, и боль в сердце. На его глазах навернулись слёзы.       Император словно не замечал этой картины. Он продолжал смотреть куда-то в даль своим безмятежным взглядом.       Шут встал.       — Ваше Величество, я… мёртв? — немного помолчав, спросил он, продолжая смотреть на то место, где теперь лежала кучка чёрной блестящей пыли.       Правитель посмотрел на него с неразумением.       — Напротив, — ответил он. — Теперь твоё сознание бессмертно. Какая разница, что случилось с твоим телом? То лишь плоть. Позабудь про неё: в ней нет никакой ценности.       Император приказал шуту снова играть. На этот раз — Вольфгана Моцарта. Он смотрел как шут, с мокрыми от слёз глазами, играл, так же красиво, но так грустно, что заставил прочувствовать эту тоску даже его — бесстрастного правителя серой, безжизненной империи, в которой жили мёртвые души. И теперь, хорошо рассмотрев играющего «Ангелы и Демоны» шута, он точно знал, что их исцелит.