Астронавт

Астронавту страшно. Невидимая, но столь могучая сила инерции тянет его прочь от родной, безопасной космической станции в безжизненные чёрные просторы. Оборвавшийся трос, ещё недавно служивший страховкой и средством подачи кислорода, болтается из стороны в сторону пуповиной, закручивается в спираль. Воздух вылетает из него в никуда тугой струёй, но нет ни свиста, ни каких бы то ни было ещё звуков. Астронавту плохо. Его тело без конца крутится, будто вечный волчок, стираются границы между «право» и «лево», «верх» и «низ». Вопреки всей подготовке, паника берёт своё. Скафандр стремительно превращается в аквариум, наполненный холодным потом. Единственной рыбке в этом аквариуме недолго осталось, и она это знает. И от этого становится лишь страшнее. Астронавт вспоминает. Там, на Земле, его предупреждали о бесконечном множестве вещей, которые могут пойти не так. Вспоминает, как убеждал себя: «Ну, со мной-то ничего такого не случится! Я ведь везунчик». Вспоминает семью, своего лабрадора, тихие зори, запах дождя. Вспоминает все те крохотные лоскутки, из которых соткано полотно его жизни, трещащее по швам. Астронавт слышит пронзительный писк. Система оповещения сходит с ума, словно кричит на него: «Скафандр не герметичен! У тебя кончается воздух! Ты умираешь!». Грудь астронавта наливается свинцом, кровь начинает стынуть в жилах. Пламя человеческого сознания и разума, способного горы свернуть, гаснет. Астронавт умирает. Медленно, мучительно. Одиноко. Сердце бьётся всё быстрее и быстрее, его удары становятся похожи на сумасшедшую барабанную дробь. И вот, в груди что-то обрывается. Организм будто вжимает «тормоз» в пол. Астронавт проваливается в небытие, столь же глубокое и холодное, как и окружающая его пустота. В стекленеющих глазах застывают проносящиеся мимо яркие точки. С этого начинается падение в вечность. *** Астронавт просыпается. Спустя неведомо сколько времени. Пытается вдохнуть, но не получается. Воздуха в скафандре по-прежнему нет. Пытается шевельнуться, но не выходит. Прислушивается к собственному телу, будто заглядывает внутрь самого себя. И ничего не чувствует. Ничего не слышит. Астронавт в ужасе. Он не дышит. Сердце его не бьётся, а по жилам не бежит кровь. Но, тем не менее, астронавт жив. Тело его по-прежнему вращается в открытом космосе, но теперь это уже не вызывает дискомфорта. Связь между сознанием и телом оборвана, он будто заперт в нутрии собственной головы и плывёт по течению, противиться которому не в силах. Астронавт думает. Думает и смотрит, потому что это всё, на что он теперь способен. На ум не приходит никаких объяснений тому, что с ним происходит. Вокруг лишь неизвестные небесные светила, далёкие, холодные огни. Постепенно астронавт осознаёт, что он уже очень далеко от космической станции и ещё дальше от родного дома. И с каждой секундой он всё дальше. Астронавт уже ни в чём не уверен. Время тянется мучительно медленно и в то же время летит незаметно. Звук собственного голоса, звучащий где-то глубоко внутри черепа, приедается. Хочется тишины. Хочется логического конца, но он всё никак не наступает. Астронавт уходит в себя. Это стоит ему больших усилий и упорства, но, благо, у него нет недостатка во времени. Внутренний голос притихает, в глазах темнеет. Это не полноценная тишина, не непроглядная темень. Не сон и, уж тем более, не забвение. Но между вечностью, проведённой в состоянии этого полудрёма, и вечностью, потраченной на мысли о Земле и о близких, которые стареют и умирают где-то вдали от него, астронавт выбирает первое. *** Астронавта будит дикая тряска. Заржавевший от долгой спячки мозг не сразу осознает, что происходит. Не сразу распознаёт столь далёкое, горячо любимое чувство гравитации, тянущей вниз. Астронавт падает. Падает навстречу не то планете, не то спутнику. Атмосфера стелется под ним прочной преградой, сопротивляется, не хочет впускать незваного, заблудшего странника. Астронавт таит надежду на то, что сгорит при входе в атмосферу. Лелеет мечту о долгожданном конце. Но он не гибнет. Прорывает тучи, в которых видятся яркие вспышки, оставаясь невредимым. Врезается на огромной скорости в почву, сырую от проливного дождя, но если и ломает что-то, то не чувствует этого. Скафандр обзавёлся дюжиной новых разрывов, трещины легли на иллюминатор шлема паутинкой. Пара капель оттаивающей крови просачивается в землю. Астронавт впервые за долгое время испытывает настоящее любопытство. Жаль, что трещины напрочь портят обзор, а снять шлем он не может при всём желании. Дождевые капли бьют по иллюминатору, просачиваются сквозь крохотные щели. Падают на иссохшие губы. К скафандру толстым слоем липнет инопланетная грязь. Астронавт вновь засыпает. Дождь становится его колыбельной, напоминающей о доме. Очередные просочившиеся сквозь шлем капли падают на щёки и катятся вниз. *** Астронавт млеет. Однажды снова открыв глаза, он видит образовавшуюся в иллюминаторе дыру, а сквозь неё — ночное небо. На фоне звёзд и прочих небесных светил выделяется кучка ярко-белых огоньков, парящих прямо над астронавтом. Некоторые из огоньков садятся ему на грудь, опускаются на остатки иллюминатора. Их свет наполняет шлем изнутри. Астронавт вспоминает светлячков. Понимает, что стал первым человеком, воочию увидевшим инопланетную форму жизни, пусть и такую простую. Ему кажется, что он расплывается в широкой улыбке. Этой ночью он почти счастлив. Почти горд. Почти не скучает по дому. Астронавт не знает о том, что, когда он упал на поверхность планеты, она была практически безжизненной. Не знает о том, сколько же пролежал на её поверхности, и сколь многое успело измениться за минувшее время. Не помнит о теории, согласно которой труп астронавта, упавший на другую планету, может дать толчок, необходимый для возникновения новых форм жизни. Астронавт и представить не может, сколько всего ему ещё предстоит увидеть.