осколки зеркал

      Она носит под сердцем охапку цветов, взрывающихся искрами в приступах гнева. Когда рот ее зашит воображаемыми нитями, цветы - единственное, что может кричать за нее.       В ее грудной клетке рождались черные дыры и звезды, покрывающие внутренности легких звездной пылью или ледяной корочкой. Она не жаловалась, что ей больно. Боли она не чувствовала вовсе. Но дышать было почти невозможно. Ее кличка, будто клеймо, было выжжено на задворках сознания обитателей Дома, значилось между строк крикливых стен и в отзвуках до одури странных песен. По сути, этим она и жила, будучи лишь собирательным образом многих и откликом разных миров.       Она пришла в Дом с осколками Наружности в легких и серостью безликих домов в глазницах, ничем не задевая за душу разноцветных детей интерната, которые казались маленькой девочке стаей цветных рыбок и осколочками витража из замка какого-нибудь французского графа. Безбожно красивые дети привлекали ее солнцами в душах и играми в войны, своей наполненностью и уникальностью. Она любовалась ими, дышала ими, лелея в груди пока только осколочки пустоты и чего-то тусклого, что после прорастет одуванчиками и звездами. Ей дали имя.

Стены не пестрели им.

      Безликая смотрелась в зеркала очень часто, внимательно вглядывалась в глаза и досадливо цокала языком. Никто ничего не понимал. Она тоже. В этом была вся забава. Безликая все та же девочка с Наружности, пахнущая пустотой и пылью, в которую превращались всякие истории, рассказанные ею. Одуванчики давно сгнили под ребрами, а звезды сменялись то арктическим солнцем, то пустотой.       Ее когда-то звали Зеркальцем. Милая светловолосая девочка с гниющими душами в сердце забавляла всех изломленными улыбками и игрой во Всех разом. Игра была единственным спасением от скуки и воплей демонов на задворках сознания. Что в семь лет, что в семнадцать дышать ей невыносимо. Звезды покрывают льдом легкие все сильнее. Ей не больно.       Дом не принимает ее на протяжении десяти лет. Он показывает девочке правила игры и весь чертов мир, сокрытый под серым панцирем старой штукатурки. Безликая знает законы Дома от А до Я, но так и ни разу не ощутила когтистые лапы Серого на своих худеньких птичьих косточках. Урод среди уродов - вот, кем была девочка, кричащая в пустоту от этой безысходности.

Она сама была Пустотой, но не знала.

      Тонкие косточки и впрямь ломаются больно-больно о скалы и ветви Леса, превращая их в истинно птичьи. Безликая По-ту-сторону-Дома та, кто поет о смерти и смерть вершит над глупцами. Ее шею сковал терновый венок, но она поет. И от этого становится до одури страшно. То было платой за спасение от звезд и гниющих роз под сердцем.       Ее легкие гнили. Никто об этом не говорил, но знали все. Однако, стены молчали и об этом, зажигая созвездие Дракона под потолком напротив чулана, где никто бы не видел этого кошмарного образа и чужих жизней в каждой уродливой звездочки и пыли, оседающей на тонкие плечики Безликой рядом с поцелуем Смерти, расцветающим желтой лилией на сломанной ключице.

Безликая ненавидит лилии, как и жгучие мерзкие поцелуи и прикосновения к шее. Но терпит и изломанно улыбается.

Когда ей остается недолго, девушка плетет паутинку из тонких серебряных ниточек, жутко спешит. Злится.

Один за одним подростки совершают суицид. Причины никому не понятны.

      Она знает, что ее легкие гниют, как гнили воображаемые цветы под третьим ребром и где-то в глотке. Знает, что не у-м-р-е-т вовсе, а станет чем-то особенным, чем-то безбожно любимым и невыносимо драгоценным. Ей снятся золотые глаза и синие бескрайнее небо...

Но уже навсегда.