брызги

      Передо мной в ванне мертвый Хованский. Вода придаёт его коже нездоровый синеватый оттенок, губы приоткрыты, глаза я спешно прикрываю сам. Его отросшие волосы в воде расплываются и, кажется, становятся еще кудрявее, рыжее, руки безвольно распластаны вдоль тела, ладони слегка торчат из-под воды, как и кончик носа и часть лба, теперь гладкого, без единой складочки и морщинки. Если дотронуться до тела, то оно наверное еще теплое, но я не хочу проверять. От вида мертвого Хованского меня тошнит. Мне душно. Мне страшно. Дыхание вырывается хриплое и рваное, я опускаюсь на пол в ванной и долго смотрю в стену. Тихо. Мертвецкая тишина, что иронично, когда рядом с тобой действительно находится труп. В голове белый шум и ни единой мысли, мне кажется, мое сознание где-то в кончиках моих пальцев. Я — кончики пальцев. И только тогда я понимаю, что меня чертовски сильно трясет. В ванной холодно и мокро, мои руки все в крови. Я — брызги крови.       И полчаса назад я убил Хованского.

***

      Я повалил его в ванну и воткнул несколько раз в его живот нож, с которым явился в его квартиру задолго до этого. Минуту до кричавший мне в лицо проклятья и брызжущий слюной Хованский больше не двигается, его рот приоткрывается в немом крике, Хованский таращится на меня с животным ужасом — я только жмурюсь, нож входит по рукоятку, вспарывая живот, я дергаю вниз, а потом резко на себя. И так несколько раз. На моем лице и одежде — кровавые брызги. Хованский — один сплошной кровавый пузырь, стоит мне дотронуться сейчас еще раз — он лопнет.       Я «трогаю» ножом в жилку на шее. Я — кровавые брызги.       Всего пару мгновений назад мы только ввалились ванну, хорошо знакомую мне еще с тех времен, когда мы с Юрой были вместе. Я изучил каждый сантиметр кафеля ещё тогда, как изучил и книжный шкаф у которого до стычки в ванной зажал меня Хованский. Помню, его ладони, его тело, его голос. От этого меня ломает. Помню, он кричал мне что-то в лицо, сдерживая обеими руками мои запястье. Правое он до этого выкрутил с такой силой, что нож, который я держал, выпал из моей ладони и приземлился около входа в ванную. Я смотрел, не веря от страха и не видя от ярости, я будто ослеп от боли и злости, когда я еще сжимал нож в руке. Я хотел ударить. Я хотел, чтобы Хованский тоже «ослеп».       Я хотел этого, когда мы еще только приближались к шкафу. Я надвигался, занося нож, я пылал, я не умел сожалеть. В моей голове была только одна мысль — уничтожить. И она пронизывала каждую клеточку моего тела, она убивала меня самого меня изнутри, и в тоже время я сам был этой мыслью. Я бросился вперед, готовый бороться, озлобленный и совершенно безумный. Я не помню дышал ли вообще. По подбородку что-то текло и капало на пол. То ли слезы, то ли пот, то ли кровь. Я не мог различить. Я ослеп, оглох и перестал чувствовать.       Я хотел только причинять боль. Отчётливо и сильно.

***

      В гостиной Хованский валит меня на диван, чтобы сдержать мои руки, чтобы сдержать меня и мои удары. Лицо у Хованского горит. Он прижимает меня к обивке весом своего тела, но я еще трепыхаюсь: я извиваюсь и пытаюсь вытащить нож, спрятанный в кармане. Хованский бьет меня по лицу, по ребрам, по животу, пару раз в солнечное сплетение — мне нечем дышать, то ли от боли, то ли от ярости. Из носа у меня строится кровь, из глаз текут слезы, мне трудно дышать. Я не могу прийти в себя, так часто обрушиваются на меня удары. Кулак на моем лбу, кулак на моей челюсти, кулак на моей скуле, моем плече, моих ключицах, боках, животе, ребрах — кулак повсюду. Я — одно сплошное место удара, я — открытая рана. Пальцы Хованского сжимаются на моей шее, и я окончательно теряю способность дышать. Я, как рыба, выброшенная на берег, слабо пытаюсь спастись, дрожу, но сил для сопротивления нет.       И в этот миг, когда я почти перестаю чувствовать собственное тело, Юра целует меня. Это ровно так же, как когда мы были еще вместе. Таким же образом Юра сжимает мои запястья, трется бедрами о меня, и мое тело становится легче — я все еще помню то время, когда мы встречались. Мое тело все еще отзывается на прикосновения, а сердце щемит от отвращения к себе, от воспоминаний. Я закрываю глаза, я ныряю в омут. Я — частота сердечных сокращений. Хованский шепчет мне что-то абсурдно успокаивающее, гладит меня, и на секунду мне кажется, что это не мы только что пытались убить друг друга. Но после я нащупываю нож.       Я стряхиваю с себя расслабившегося Хованского, и тот пятится к книжному шкафу.

***

      Изначально все началось с прихожей. Я бил сильно, с размаху, внутри меня все кипело. Внутри меня все бурлило. Я не знал, что сказать, что чувствовать, я будто проглотил собственный язык, и я весь превратился в кулак. Я — удар. Я — боль в чужом теле. Хованский злится, смотрит зверем, глаза у него застилает ярость. В кармане у меня нож, но я очень надеюсь, что не воспользуюсь им, мне хочется просто сделать больно. После я вызову полицию. После я приду в себя. Хованский, похоже, имеет другие планы, он перехватывает меня и тащит в гостиную. Он рычит от злости и боли, валит меня на диван.       Я тоже зол. Я — напряженный нерв. Есть только одна причина для этого — связанная и заплаканная Ксюша, сидящая в шкафу Хованского, которую я обнаружил, когда вошел.       Я — потеря контроля.

***

      Сегодня я заметил на видео от похитителя знакомый интерьер. У меня все еще оставался дубликат где-то. Я взял нож и понесся прочь из дома.       Я — движение.

***

      Сегодня полиция начала поиски. Мне сообщили, что это точно похищение. Звонил Хованскому, он сказал, что если что-то узнает, то обязательно поможет. Сказал мне успокоиться и прийти в себя. Просился приехать — я отказал. Сказал, что будет рядом в любом случае.       Сказал, что любит.       Я сбросил.

***

      Сегодня год с того момента, как мы с Хованским расстались. По моей инициативе.       Ксюша уже несколько часов по неизвестным причинам не отвечает на звонки и долго не возвращается. Я волнуюсь.

***

      Пару дней подряд мне кажется, что за мной и Ксюшей кто-то следит. Оборачиваюсь — никого. Бред какой-то. Ларин, когда ты успел стать параноиком?