С днем рождения, Дементия

      Быть может, ее история началась совсем иначе? Не криво, не внезапным хлопком, а хорошо, как надо?       Быть может ее звали очень красивым именем: «Фелисити», или «Лили-Роуз», или «Дафна», или еще как-то по киношному, по-особенному. И она была желанным и милым ребенком, росла в любви и заботе в домике в центре города с мамой, папой, братишкой да собакой, маленькой такой, писклявой и противной. А домик был большой и чистый, белый-белый, как будто навечно укрытый льдом и снегом, но внутри, несомненно, было уютно, и пахло земляничными пирогами и кофе, а не сыростью и металлом с кровавым душком. Быть может, у нее были друзья, увлечения, любимые группы и нелюбимые уроки в школе, — и все это смотрелось так ровно, так идеально и нормально, что сводило зубы, но ничего не хотелось менять.       Быть может… А, какое там? Если бы да кабы останутся просто словами и предположениями. Да, могло быть многое — она бы не вышла вечером под дождь на улицу за не пойми чем, она бы не перебежала дорогу в неположенном месте и ее бы не отвез ублюдок-водитель куда-то в захолустье умирать в кустах. Могло быть много развилок — но произошла одна, перечеркнувшая все другие.       И ее история понеслась галопом, кислотным безумием, как будто смотришь яркий мультик в быстрой перемотке: кружится голова и хочется пить. Только кроме этого было очень и очень больно. Хрустящие кости, такие хрупкие, такие человеческие, приносили усилившуюся втрое ноющую боль; одна торчала из вывернутой лодыжки, другие, казалось, стерлись в порошок там, между переплетений вен и артерий, и теперь ей уже никогда не встать и вообще пошевелить конечностями. Глаза заплыли от темноты и разноцветных блестящих мушек там и сям (нет, ну точно мультик!), а глубокое бордо крови щекотало нос резким металлическим запахом, оставалось тем же соленым вкусом во рту вперемешку со слезами, и шутка ли — почти не проглядывалось из-за колючих красноватых волос, выкрашенных, наверное, в одной из тех развилок, где у все нее началось ровно и хорошо.       Ветерок обдувает тело, капли дождя постепенно смывают слезы и кровь с глаз. Потом сквозь пульсирующую боль, охватившую весь мир и ставшую эпицентром ее умирающего сознания, начали проглядываться иные цвета. Не кислотные, о нет, не яркая мультяшная мошкара, — белые, чистые оттенки. Белый — святой цвет, кто-то говорил ей об этом во все тех же развилках, и поэтому справедливо было решить, что все, она умирает. Жизнь, что же, как уныло началась, — так и закончилась…       Но белый не становится ярче, не становится больше и светлее, как если бы душа вздымала к небу, как во всех этих дерьмовых кино. О нет, — прежние цвета лишь становятся четче, возвращаются гипертрофированными и страшными, и белое (очевидно, ткань) пачкается мазками крови. Она судорожно вздыхает — это все, на что способна, — и хочет, было, взмолиться прекратить ее страдания. Ведь больно, от каждого малейшего движения…       — Давай-давай, слабак, — вклинивается из ниоткуда чуть шипящий баритон, обманчиво приятный и столь же жуткий. Такими голосами говорят маньяки из ужастиков или монстры — оттуда же. И она бы сжалась от страха, зажмурилась и убежала далеко-далеко от всего этого ненормального, но не может — у нее переломано тело и разбита голова, и она все еще тщетно цепляется за остатки своего «быть может».       — Б-босс, но она же… Ох, она же полумертвая! — кряхтит голос потоньше, но явно принадлежащий мужчине. С каждым его словом боль все усиливается, а ветер треплет окровавленные красные локоны и заставляет морщиться. Пахнет мокрой травой и бензином, а еще железками и спиртом — от нечта белого, к чему она прижата.       — В том-то и дело, Флаг! — хохочет голос, — С мертвыми работать легче, они не дергаются, так ведь?       — Это плохо-плохо-плохо, — бурчит себе под нос обладатель белого, окровавленного.       — А как же иначе? Это наша обязанность!       Хлопают дверцы, и ее неподвижное израненное тело оказывается в тесном холодном месте. Может, за ней приехали странные врачи типа Франкенштейна? Может, у нее галлюцинации от удара головой? А может все это просто плохой-плохой сон, и она очнется в прежней хорошей жизни, скучной, но такой родной и любимой…       Однако скрип шин и смех, рычание и испуганные бормотания где-то неподалеку плещутся у берегов, доплывают до слуха медленно, как будто тот самый мультик мотают все медленнее и медленнее, а после все начинает шипеть и сужаться в одну точку, пока не взрывается, не схлопывается, — словно зажевало пленку кино.

***

      Она рождается в холодном помещении из, ха, белых железных пластин да маленького окошка где-то наверху. Ну, она так думает, что есть окошко — откуда-то же дует ветер, пронизывающий ее холодом и новой порцией боли, задевая свежие кровоточащие раны?..       Она знает — ей не дадут умереть. Это подтверждается в тот момент, когда она вдруг выплывает из, казалось бы, пустоты и вечности смерти, чувствуя и слыша все, абсолютно. Однако, открыть глаза и шевельнуть даже пальцем не получается, так что приходится лежать вот так: беспомощной, невероятно напуганной и теряющейся в собственных мыслях. Их никак не ухватить, не зацепиться ни за одну развилку, и это пугает даже сильнее чем то, что ее притащил невесть кто и невесть куда для невесть чего.       — Напомните, босс, почему именно она? — что-то звенит, что-то катится по гладкому полу, что-то дрожит и дребезжит, что-то стрекочет и хихикает. Она, кажется, играет в куклы, и именно ее используют в качестве жителя кукольного домика.       — Ты видел поблизости еще каких-то полумертвых девчонок? — с раздражением отвечает тот самый монстро-голос, и от него по телу бегут мурашки. Тут же она пристыженно понимает, что ее раздели и, скорее всего, помыли. Как самый настоящий труп.       — Так что вы хотите?       Тишина плотная, обвивающая щупальцем. Она бы хотела стать хамелеоном, чтобы исчезать из поля зрения когда и где вздумается, чтобы убегать в самые укромные уголки, где никто не найдет. Но все, что может она такая, из другой жизни, так это лежать мешком мяса и поломанных костей на операционном столе, прикованная за руки, ноги и шею и не имеющая возможности даже открыть глаза. Впрочем, ей этого и не особо хочется, поскольку в следующую секунду до ее наверняка мертвенно бледного, белого лица дотрагивается нечто шершавое и когтистое.       Она не знает, что ей вкололи или чем обмазали, но ощущения обостряются настолько сильно, что будь она в ладу со своим телом, дернулась бы, как от электрошока. Что закричала бы и подскочила с места, но она не двигается, и коготь опускается ниже, делая слабый надрез под горлом. Наконец, голос из ужастиков непоколебимым властным тоном громогласно объявляет:       — Сделай оружие, Флаг, — пауза, смешок, — Сделай ее самым злобным, самым безумным орудием. Для меня.       — Не думаю, что получится… да и не хочу я! — вдруг осмеливается возразить другой, и стол, на котором она лежит, пошатывается. — Ее ведь будут искать, ресурсов мало, сложно и вообще…       — Ты что, забыл о нашей сделке, щенок?! — бас оглушает дьявольским рычанием, и она морщится. Ей точно не нравится, когда он — оно — кричит, но ничего нельзя сделать, ни пальцем пошевельнуть, ни открыть рот. — Работай, пока я не превратил тебя в кучку пепла!       — Нет, босс, не забыл, но она… Она может окончательно умереть!..       И когда она слышит эти слова от голоса потоньше, поробее, ей становится до дрожи страшно. Потому что люди (если это вообще человек) с таким голосом не врут, тем более когда рядом нечто столь опасное, что не видя его, а только слыша хочется спрятаться куда-нибудь подальше.       — Не умрет, — хмыкает монстро-голос, — пока я не разрешу.       А дальше начинается процесс рождения.

***

      Быть может, ее пропускали через все круги ада, и именно поэтому белый, святой цвет, был заляпан кровью — она просто была недостойна отправиться на тот-самый-чистый-свет-бла-бла-бла, и осталась вариться в котлах. Быть может, ее сунули в огромную мясорубку или миксер, взболтали хорошенько кости и кожу. Она помнит, как рвалась ее кожа под ножом, точно ткань, легко и просто; как кровь горячими каплями стекала вниз, забивала нос своим мерзким, но ставшим уже привычным запахом; как хрустели и трещали кости, как она крючилась в агонии, когда ее скручивали, били, убивали снова и снова, — но все никак не могли и не хотели убить. Она чувствовала каждой клеточкой несчастного тела дрожь ножа в чьих-то ловких пальцах, чувствовала сотни вольт, пробивающих ее насквозь и превращающих мозг в кашу, и холод металла, скрежет приборов и блики огней под закрытыми веками…       Быть может, все это будет преследовать ее всю новую жизнь, такую не такую, кривую и кислотную, и сводящую с ума.       Но нет никаких «быть», «может», «а если бы», правда?..       Есть только резко открывшиеся ненормальные глаза, исчезнувшая боль и вспоминания, замененные на другие.       А еще — смешок прямо возле уха знакомым шипящим басом монстра:        — С днем рождения, Дементия.       И, знаете, — теперь ей от него совсем не страшно. Только мурашки все еще бегут по ставшему таким ловким телу.       Волнительно…