Дань традиции

Ненавижу, когда меня заставляют ждать. Я в очередной раз встал с лавки и начал прохаживаться по коридору. Что она там делает, эта Людмила, пишет мне приветственную поэму? Или, может, приняла окончательную смерть? Я уже не меньше получаса ошиваюсь у дверей в ее покои. Если она думает, что акхарусам спешить некуда, то я готов ее переубедить. — Войдите, Джованни, — наконец-то раздается надменный голос из-за тяжелых дверей. Свершилось! В отличие от нынешней владычицы Эриша, я не заставляю себя ждать. Украшенные гравировкой створки дверей, расшитая пауками занавесь — и вот я уже в личных покоях Людмилы. Я довольно усмехаюсь; на ум приходит сразу несколько имен тех, кто бы мне сейчас отчаянно позавидовал. — Надеюсь, я не заставила вас долго ждать, — в голосе Людмилы нет и капли раскаяния. — Ожидание стоило того, госпожа, — бархатным голосом отвечаю я ей. Мы уже с порога начинаем играть во владычицу и ее преданного слугу; скажи я честно, что мне осточертело сидеть у дверей, и моя голова к утру торчала бы на пике. Хотя нет, что это я — вампиры при окончательной смерти рассыпаются в прах. Я опускаюсь на колено перед ложем Людмилы, широким, явно не рассчитанным на одного. Играть так играть — я предпочту быть на шаг впереди. Владычица Эриша подает мне ладонь, царственно, точно она мать Сар-Иссы или сама Асха. Руки, впрочем, у нее красивые — белые, точно чистый снег, тонкие, с изящными пальцами. Как она держит ими свой огромный меч, ума не приложу — с таким разве что я, мужчина, мог бы обращаться без затруднений. — А вы даже в нежизни обаятельны, Джованни, — томно произносит Людмила, когда я касаюсь губами тыльной стороны ее ладони. Следующий поцелуй я оставляю на бледных костяшках и в завершение едва касаюсь их лбом. У меня нет желания разливать сладкие речи больше необходимого, да и она наверняка оценит подобный жест выше обычной лести. — Полагаю, у нас это семейное, — с улыбкой отвечаю я. Взяв ее за руку, я поднимаюсь и присаживаюсь рядом; судя по ее взгляду, ей по нраву моя смелость. По правде сказать, когда я узнал, что нынешняя владычица Эриша тоже из Быков, немало обрадовался. Если она вдруг окажется моей прабабкой или дальней теткой, это будет… вдохновляюще. Да и лгать в этот раз не пришлось — Людмила и вправду очень хороша, как раз в моем вкусе. Точнее, была когда-то. Если бы кто-нибудь предупредил меня о том, какова цена вечной жизни, я бы наверняка обождал еще несколько десятилетий. Пусть акхарусам не нужно есть, спать и дышать, но знай я о том, что вина и молодых женщин им тоже не хочется, крепко бы задумался. Да и если бы только в желании было дело… — Вы печальны, Джованни, — Людмила оставляет свой надменный тон и почти ласково касается пальцами моей щеки. Верхняя часть ее корсета при этом слегка отходит от тела, еще сильнее обнажая грудь. Если бы не тот факт, что примятая тканью плоть так и не принимает естественную форму, это было бы крайне соблазнительно. — С вами все в порядке? — Конечно, госпожа, — я едва поворачиваю голову и целую кончики ее ногтей. Моя кровь при этом так и остается холодной. — Созерцание вашей красоты напоминает мне, как несовершенен весь прочий мир. Людмила сегодня явно хочет играть в соблазнительницу, и тот факт, что ее тело давно мертво, ей, судя по всему, не мешает. Почему бы и нет? Я ведь еще даже не пробовал заниматься этим, будучи вампиром. От ногтей я спускаюсь к ладони, начинаю целовать запястье; рука госпожи пахнет ароматическими маслами и, совсем чуть-чуть, сыростью. В ответ на это Людмила смеется томно, низко и почесывает меня за ухом, точно сытого ракшаса. Надеюсь, она не поранит меня ненароком. Когда же я добираюсь до плеча и касаюсь ее талии, госпожа выкручивает руку и толкает меня в грудь с такой силой, что я опрокидываюсь на ложе, дрыгая ногами. Ургашева сука! Да с такой силой она не то что обращаться с мечом, она жонглировать скакунами может! Не удивлюсь, если среди ее родственников есть пара-тройка ландскнехтов. — Вы так спешите, Джованни, — Людмила встает и делает шаг к туалетному столику. Она не смотрит в сторону ложа, беспечно поворачивается ко мне спиной; кажется, один из флаконов у зеркала интересует ее куда больше красивого мужчины. — Я лишь сгораю от нетерпения, госпожа, — необдуманно возражаю я, чтобы в следующее мгновение проклясть самого себя за слишком явную лесть. — Вампиры не горят, Джованни, — смеется в ответ мне Людмила. Ее пальцы выкручивают стеклянную пробку, прозрачная жидкость проливается на ладонь, и владычица Эриша, растерев ее между ладонями, запускает пальцы в волосы. — Мы, точно старые пергаменты, истлеваем и обращаемся в прах. В этот раз я предпочитаю промолчать; надеюсь, что Людмила сейчас не заведет философские размышления на добрый час — Асха бы знала, как я их ненавижу. Приподнявшись на локтях, я стараюсь придать себе расслабленный и томный вид, прикрываю глаза. С Овидио, помнится, это прекрасно работало, но госпоже нет до меня дела — она, запрокинув голову, продолжает расчесывать руками длинные, ниже бедер, и совершенно седые волосы. — Подойдите же, мой милый гость, — покончив со своим вряд ли нужным, но весьма приятным глазу занятием, Людмила вспоминает обо мне. — Иначе мне начнет казаться, что вы боитесь меня. Вот же наивная идиотка. Сейчас я особенно впечатляющ; я поднимаюсь на ноги, мои ступни едва отрываются от пола, движения мягки и плавны, идеально черные блестящие волосы щекочут кончиками плечи — все это выглядит завораживающе. Положив ладони на плечи госпожи, я разворачиваю ее, чтобы заключить в объятия. Против такого очень сложно устоять, и Людмила не станет исключением. — Вы догадываетесь, почему я пригласила вас, Джованни? — подняв брови, спрашивает госпожа. Ее глаза тусклы, затянуты пеленой, будто пауки в ее пустой голове заплели их паутиной за прошедшие годы. — Я лишь смею надеяться, что не ошибаюсь, — с обольстительной улыбкой произношу я и, не давая ей ответить, целую. Людмила еще холоднее меня; под слоем помады ее губы в неприятных мелких морщинках. Она отвечает на мой поцелуй, ее руки скользят по моей груди вверх, к шее, пальцы запутываются в моих волосах. Моя кровь начинает волноваться лишь тогда, когда ее ладони оказываются на моем затылке и воображение рисует, как она сминает мой череп, точно ореховую скорлупку. — Есть негласная традиция, — чуть отстранившись, не открывая глаз, говорит Людмила. Ее голос неожиданно звучен, он пробирает меня до мурашек. Ладони госпожи забираются ко мне под одежду, обжигают холодом сильнее, чем окровавленные губы. — У любого правителя, даже немертвого, есть фавориты. Как владыка дарует им золото и власть, так они расплачиваются своей кровью и преданностью. Людмила поднимает веки, и меня, акхаруса, пронзает ужас, когда я осознаю, что кровь, текущая по ее подбородку — моя, а ярко-голубые глаза горят вытянутой из моих жил силой. — Ходят слухи, что вы прекрасный любовник, Джованни, — усмехается владычица Эриша мне в лицо. Улыбка ее открывает клыки, мощные и порядком истертые. — Я жажду узнать, насколько они правдивы. Осознание того, что мне сейчас придется каким-то неведомым образом сделать, заставляет мои внутренности окаменеть еще сильнее прежнего; ядовитый паук, каким-то образом оказавшийся в моих руках вместо глупой сибаритки, ждет и предвкушает. Но я не был бы собой, чтобы не суметь выйти красиво даже из такой ситуации. В новом поцелуе уже я вгрызаюсь в губы Людмилы; кровь у нее кислая, тухлая и вязкая, как болотная жижа. У меня нет желания играть в запуганного юнца, и я предпочитаю изобразить страсть, которой не испытываю, — как, впрочем, и она. Когда мы добираемся до постели, мой камзол и плащ госпожи уже валяются на полу. Людмила пытается впиться пальцами в мое обнаженное тело, вытянуть из меня еще больше сил, но я перехватываю ее запястья и прижимаю их к бирюзовому покрывалу. Госпожа не сопротивляется, и я надеюсь, что это знак одобрения. Свободной рукой я расшнуровываю ее шейный корсет, намереваясь вонзить клыки в ее шею — может, так мне удастся отобрать часть украденной у меня мощи. Когда я справляюсь с застежками и ленточками и сбрасываю жесткую тряпку с постели, Людмила ощеривается и запрокидывает голову, подставляя мне горло в порыве несуществующей страсти. И, надо сказать, я очень рад, что она так делает. Слава Асхе, что я уже мертв и меня не может стошнить от отвращения, ибо шея госпожи похожа на бок растерзанной волками коровы. Белая кожа испещрена бордово-черными дырами от клыков ее бывших любовников, от ребер корсета остались глубокие впадины. Неужели когда-то и меня ждет подобное отвратительное состояние? Цепкая иссушенная рука давит мне на затылок; Людмила явно хочет, чтобы и я припал к ее горлу, оставив след на память. Ее плоть оказывается рыхлой, как поднявшееся на дрожжах тесто. То, что происходит между нами потом, даже для меня выглядит дико и бессмысленно. Тело госпожи, по счастью, в не столь отвратительном состоянии, и даже линии его до сих пор приятны глазу. Конечно, оно не в состоянии сравниться с моим; когда Людмила стаскивает с меня, чудом не порвав, остатки одежды, в ее глазах я отчетливо вижу зависть. Она прижимается ко мне, жадная, ужасающая в своей ненасытности, но я не иду на поводу у ее мощи и продолжаю главенствовать в нашем спектакле, отвлекаю ее внимание поцелуями, ласками и укусами. Пусть она как следует убедится, что слухи не врут. Когда наша игра доходит до важной точки, Людмила мстит мне за то, что я заметил ее восхищение моим телом, хохочет над тем, как я пытаюсь орудовать холодной и не интересующейся более подобными вещами плотью. Лишь через несколько минут, когда я уже едва не начинаю скрипеть зубами от унижения, она подает мне вычурную вещицу — внушительных размеров оправу для мужского естества. Я слышал о подобных и даже примерял пару раз, но пользоваться такими мне не доводилось, особенно столь замысловатыми и с острыми гранями. Впрочем, судя по более интимным частям тела госпожи, ей это было не в новинку — они были еще более разодранными, нежели наполовину обглоданная шея. Приняв нежизнь, физически я стал куда более силен; это я сейчас и демонстрировал Людмиле наглядно — так, что толстые ножки кровати скрипели, а изголовье то и дело ударялось о стену. Госпожа, раскрывшись подо мной, как вряд ли бы смогла, будучи живой, скользила ладонями по моему телу, иногда награждая меня частицей моей собственной силы и иссушая, если я недостаточно часто припадал к ее горлу и примятой корсетом груди. Она до сих пор была хороша, получше многих имперских графов и графинь; ее низкие чувственные стоны волновали если не мою кровь, то разум. Еще немного, и я бы смог себя убедить, что ощущаю хоть что-то. Мы закончили после того, как на особенно сильном толчке я услышал треск плоти и почувствовал, что погрузился на треть глубже; издав удовлетворенный всхлип, Людмила жестом велела мне остановиться. — И правда не врут, — хмыкнула она, когда я растянулся рядом с ней на ложе. Несколько капель крови с металлической оправы упали на простыню, но владычица Эриша щелчком пальцев заставила их исчезнуть. — А вы сомневались, госпожа? — торжествующе улыбнулся я в ответ. Раньше после подобного я бы обессилено раскинулся на постели и пытался восстановить дыхание, но сейчас в этом не было необходимости. Вместо ответа Людмила устроилась у меня на плече, закинув за спину растрепавшиеся локоны. — Слухи ненадежны, милый Джованни, — наконец произнесла она, довольная, будто и вправду побывала моей любовницей. Стало быть, все-таки у меня получилось. — Думаю, госпожа, в следующий раз нам стоит отдать дань традиции пить хорошее вино после занятий любовью, — я запечатлел на ее щеке поцелуй, будто заботливый супруг. Ведь должен же я узнать, могущественная ты сука, как ты сумела вытянуть из меня силу. Да, ты ведь еще что-то говорила про золото и власть, не так ли?