Цепи

В ночь, когда у короля родился наследник, радовался весь честной люд. Поднимали кружки с пенным элем, одну за другой опрокидывая за здоровье принца, пели, плясали; хмельные парни уводили разрумянившихся девчонок подальше и там, в горячей, душной летней тьме, разрывали ночную тишь сладкими стонами, делая новых людей. Сама королева не спала после трудных родов — устало улыбалась, прижимая к груди наследника и не сводя с него покрасневших, сияющих глаз. И король не праздновал со своим двором — присев подле своей королевы, гладил ее по спутанным волосам, потемневшим от пота, глядел на своего сына и тоже улыбался немного неверяще, будто до сих пор не до конца осознал, что стал — отцом. Принцесса Эльза, ходившая на сносях, при родах не присутствовала: негоже нерожавшей помогать в таком деле, — но поздравила невестку от всей души. Жены братьев Пендрагонов на все окрестные края славились не только красотой, но и добрым нравом; и между собой они ладили всем на зависть, и хорошо умели лаской, тихим словом усмирить своих мужей, порой излишне горячих. Но в тот вечер принцесса, сколько ни ластилась, так и не сумела развеселить мужа своего и повелителя, принца Вортигерна Пендрагона. Тот ждал рождения наследника вместе со всем двором, не меньше других пил и веселился, и когда он — первым — вошел в спальню королевы приветствовать племянника и будущего короля, глаза его горели. Вышел он скоро — чересчур скоро. Серый, с недвижным взглядом, словно увидел нечто ужасное, он будто не слышал обращенных к нему речей, нехотя поднимал бокал за здоровье наследника и вскоре ушел в свои покои, сославшись на головную боль. Прочие придворные были слишком пьяны, чтобы это заметить, — возможно, остроглазый сэр Уильям и увидел бы, не будь он так занят перепалкой с эрлом Мерсией. Королева была чересчур утомлена и чересчур поглощена новым центром своего мира, чтобы лишний раз поднять на деверя глаза, да и король не успел еще наглядеться на своего наследника, лежащего у груди возлюбленной. Одна только принцесса Эльза заметила, что с мужем творится нечто непонятное, но в кои-то веки он остался глух к ее нежным речам и взволнованным вопросам, а когда она потянулась погладить его по щеке — и вовсе оттолкнул. Несильно — но принцесса, отягощенная плодом, едва удержалась на ногах. Прежде муж никогда не поднимал на нее руку. Принцесса Эльза отшатнулась, обхватив тяжелый живот. Вортигерн перевел на нее взгляд широко раскрытых глаз, будто только что увидел. Поднял ко лбу сжатый кулак, тряхнул головой, застонал. Она наблюдала за ним, обиженная и встревоженная. Но вот уже муж привлек ее к себе, заключил в объятия, горячо зашептал: — Прости, любовь моя, сегодня я сам не свой. Ну же, моя госпожа, не прячь своих прекрасных глаз. Неужто ты меня боишься? Да разве я посмел бы даже пальцем тебя тронуть? О, принцесса Эльза хорошо знала, как муж ее любит. Принцев Пендрагонов женили по расчету, по желанию покойного короля, однако оба брака были счастливыми, и Эльза не променяла бы своего возлюбленного супруга даже на руку могущественнейшего из владык. Вортигерн берег ее как зеницу ока, звал своей лилией, своей белой лебедью, носил ее на руках и осыпал драгоценностями — прежде Эльза даже мысли не допустила бы, что он может ее обидеть. Но… но обидел же. Вортигерн слегка отстранил ее, вглядываясь в ее лицо — пустота ушла из его глаз, сменившись любовью, которую Эльза давно привыкла видеть в его взгляде. Все тот же возлюбленный муж, за которым она поехала в чужую страну и поехала бы на край света, будь в этом нужда. Как Эльза могла не простить его? И она простила — но о причинах его смятения побоялась спросить, опасаясь возвращения того странного, чужого взгляда. Но он больше не вернулся в ту ночь — и не возвращался до того самого момента, когда возлюбленный муж за руку потащил Эльзу в сырой темный подвал. Тот самый взгляд. Пустой, остановившийся. Страшный — тем страшный, что будто не видел Эльзу. Словно она была — пустое место, простое колыхание воздуха. Над темной затхлой водой муж поцеловал ее, ладонями обнял ее лицо, погладил по волосами, которые так любил распускать на брачном ложе, и ее отражение на миг вернулось в его глаза, и у Эльзы, перепуганной, на тот краткий миг почти отлегло на душе. А затем левый бок обожгло острым холодным поцелуем, дошедшим до сердца, и последним, что увидела Эльза, было любимое лицо, искаженное невиданной болью. Из последних сил, уплывающим сознанием, она потянулась к нему — утишить боль, успокоить раны, — но лицо возлюбленного покачнулось и начало отдаляться, будто Эльза падала в бездонный холодный колодец, и прежде чем черные воды сомкнулись над ней, она успела увидеть, как возлюбленный отвернулся и устремил взгляд — куда-то вдаль. Король Утер не раз замечал, что возлюбленный брат как будто не жаловал его сына, но списывал холодность Вортигерна на его непростой характер. Брат был горд, порой даже заносчив, и не водился с людьми, которых считал ниже себя, — а таких при дворе было большинство. Артуру Пендрагону уготована была участь воссесть выше самого Вортигерна — наследник королевского трона, после смерти Утера он должен был принять под свою руку судьбы всех мужей и жен королевства. Но пока что он был четырехлетним мальчуганом, застенчивым, немного шепелявившим, побаивавшимся лошадей и больше всего на свете любившим две вещи: землянику с медом и своего дядю. Даже еще как следует не умея ходить, Артур уже шустро полз к дядюшке, едва тот входил в комнату. Подобное, правда, случалось редко: Вортигерн будто избегал королевской семьи, встречаясь с братом преимущественно на советах. Но настолько целеустремленно маленький белокурый принц рвался к дяде, едва завидев его, — будто и мать, и отец враз переставали существовать, — что трудно было бы не заметить этой неожиданно пылкой любви. Правда, Вортигерн всякий раз поспешно уходил, отговариваясь делами, прежде чем Артур доползал до его сапога. Однажды, впрочем, наследника просто не заметили: король и брат его были слишком поглощены жарким спором. — Говорю тебе, брат мой: Мордред владеет такими силами, которые нам и не снились, — доказывал Вортигерн. — Я воочию видел его могущество, когда обучался при Мерлине, и хотя я был не худшим его учеником, Мордред и тогда превосходил нас всех, как лесной пожар превосходит искры от костра. А сейчас, — теряя самообладание, Вортигерн схватил брата за плечи, — сейчас, когда пламя пылает на вершине башни, он непобедим. Слышишь меня? Он сотрет в пыль нас всех — и тебя, и меня. Наших жен и детей. Всех твоих подданных до единого. — Он не единственный маг на свете, — ответил Утер. — Найдутся те, кто встанет против него. Он был спокоен, как всегда, но лицо его было усталым и мрачным. — Он сильнейший маг на свете, — выдохнул Вортигерн. — Ты и вообразить не можешь всей его силы. Даже я не могу, а ведь я знаю о чарах куда больше тебя. — Дя! — раздалось откуда-то снизу. Вортигерн опустил взгляд и побледнел. Артур, растрепанный и чумазый, стоял у его ног в одной сорочке, вцепившись в сверкающее голенище сапога, и улыбался щербатой улыбкой, светившейся чистым, неподдельным счастьем. Без того бледный, Вортигерн посерел и отступил так резко, что запнулся, потянув за собой Артура, и один Бог знает, что случилось бы, не придержи его Утер за плечи. Вот теперь брат смотрел ему в лицо с настоящей тревогой. — Ах вот ты где! — нянька, заглянувшая в зал совета в поисках наследного принца, всплеснула руками и кинулась отдирать его от дядюшкиного сапога. Артур, обычно смирный и покорный, на этот раз идти с нянькой не пожелал и вцепился в сапог как клещ, возмущенно визжа. — Что тут у вас творится? — следом за нянькой в зал вошла королева, и Утер обратился к ней навстречу, улыбаясь так, как всегда ей улыбался, — словно его королева была самым прекрасным и удивительным, что он видел в своей жизни. — Здесь так темно! Утер, отчего ты не велел разжечь камин? — К чему камин, любовь моя, если золото твоих волос горит ярче любого огня? — Утер привлек жену к себе, глядя на ее улыбку так, будто пил ее глазами и не мог напиться. Артур широко распахнутыми глазами глядел на них, цепляясь за дядюшкин сапог что есть мочи. Вортигерн на миг забыл о племяннике и тоже поглядел на эту сцену — с легким раздражением. Утер и невестка так вели себя, будто были истинными, но Вортигерн прекрасно знал, что это была неправда. Сам он был очарован своей будущей супругой с первой встречи, а Утер — тот бредил фавориткой короля, их покойного батюшки. Лишь спустя полгода после свадьбы он прекратил слагать стихи в честь дамы Элейны и признал, что его супруга — весьма достойная женщина, наделенная многими добродетелями, и начал входить к ней в опочивальню чаще раза в месяц, а еще спустя полгода Вортигерн измаялся натыкаться на них, сплетенных в объятиях, во всех уголках дворца. Сейчас же, спустя семь лет после свадьбы, Утер будто не замечал, что на свете существуют другие женщины, и Вортигерну отчего-то было обидно. Сам он любил свою супругу и желал ее, и трудно было бы не желать даму столь прекрасную. Однако, видя свет в глазах Утера и Игрейны, Вортигерн ощущал себя слепцом, которому этого света никогда не увидеть. Это… злило, и собственная бездарная зависть тоже злила. Даже молчаливая покорная мольба в глазах Эльзы злила, когда Вортигерн возвращался к супруге не в духе, и в такие мгновения, чтобы не сорваться, Вортигерн шел в конюшни, седлал там своего серого жеребца, злого, кусачего и быстрого как ветер, и скакал в горы, и долго не возвращался, думая, думая, думая — о власти, о троне, об обещаниях Мордреда, о собственной чародейской силе, вложенной в их союз, о Катии, дочке-цветочке, об Эльзе — прекрасной и желанной, любимой и чужой. Возвращаясь, он обычно заворачивал во владения вдовой графини Анны… или неженатого эрла Мерсии… и убеждался: тело его по-прежнему жаждет других, не одной лишь супруги, и глаза его широко открыты, а сердце холодно. Столь во многом Вортигерн завидовал своему брату — и старше тот был, и сильнее, и достойнее, владыка тронной залы, владыка людей Камелота, их мечей и сердец. О, сколь давно Вортигерн мечтал воссесть на его месте; сколь давно глушил горькую ядовитую злобу, молча выслушивая решения мягкосердечного брата и думая, что на его месте не был бы так милосерден. Сколь давно жаждал подвесить вверх ногами каждого рыцаря из Утеровой свиты, смотревшего на него как на пустое место. Прихвостня магов, книжного червя… младшего брата короля. Всего лишь — принца, который сам королем никогда не станет. И не смешно ли, что больше всего Вортигерн завидовал — свету в глазах Утера при взгляде на жену? Бывало порою, что люди встречали на своем пути — истинных, и уж тогда шли вместе до самого конца. Мальчишками Утер с Вортигерном также слушали баллады — печальные и прекрасные, о любви столь великой, что нередко в целом мире для нее не находилось места. Тогда Вортигерн мечтал, что когда-нибудь сам непременно встретит свою истинную любовь. Великую, больше самой смерти — большую, чем у любого смертного. Пусть такое и редко бывало, но разве Вортигерн Пендрагон не был особенным? С кем другим могло и не случиться, а с ним — обязательно случится. О, тогда Вортигерн был в этом уверен. И в каждой… да и, что греха таить, в каждом, кого брал в постель, он тайно даже от самого себя искал, вглядываясь, ту самую любовь. Искал — и не находил, и уходил с досадой. А потом он встретил свою жену, белую и прекрасную, как лилия, и она тоже оказалась — не той. А Утер, проклятый его возлюбленный брат, у которого и без того было все, о чем мечтал Вортигерн, — нежданно-негаданно влюбился в собственную жену, той самой любовью, о которой когда-то грезил Вортигерн. И, будто этого было мало, прекрасная королева Утера родила ему наследника, и Вортигерн, пьяный и веселый от злости, ввалился в комнату с поздравлениями и увидел — она, бледная и изможденная, лежала в ореоле золотых волос, прижимая к груди… Вортигерн перевел взгляд на маленькое, сморщенное красноватое личико в белых пеленках с королевскими вензелями — вот он, племянник, наследник, тот, кто отнимал сейчас у Вортигерна последнюю надежду на трон… И Вортигерн почти согнулся, будто от удара под дых. Он почувствовал… позднее он затруднялся вспомнить, что именно почувствовал при взгляде на Артура Пендрагона, младенца на исходе первого часа своей жизни. Вортигерн лишь помнил, как задохнулся, как сдавило горло, не давая сказать ни слова, а мысли испарились из головы, словно выжженные внезапной вспышкой пламени. Как его сперва обдало жаром, доставшим до сердца, — будто кипятком окатило, — а затем холодной дурнотной волной захлестнуло осознание. Вортигерн попятился, не сводя глаз с белого сверточка с красным морщинистым куском мяса внутри. Ему хотелось смеяться — и кричать, выть, рвать, рубить. Сбылась мечта — да не так, как мечталось. Не того он ждал, вглядываясь в каждое встречное лицо, юный принц с грезами о королевском величии и любви большей, чем у любого смертного. Нашел, и не соврали легенды. Узнал сразу. Теперь только прикоснуться — и ничто их не разлучит, ни человеческая воля, ни Божий промысел. Не сумеет. Не посмеет. Вот она, его любовь. Орет беззубым ртом, намочив пеленки. Кровь от крови его возлюбленного брата, который будто вновь, сам того не желая, посмеялся над ним — последней, самой горькой насмешкой. И тогда Вортигерн решает: коль скоро судьба так поглумилась над ним, он сам станет своей судьбой. Отринув все, что любит, — возьмет все, чего желает. Только одного не возьмет: второй истинной любви у него не будет, на то она и истинная. Но это, пожалуй, и хорошо. Вортигерн… устал от любви.