Цепи

— У нее такие маленькие руки… были, — отрешенно рассказывал Тристан. — Тонкие пальчики, узкие ладони. Сама пышногрудая, полнотелая, а руки — совсем как у ребенка. Белые, как первый снег. Я брал их в свои ладони и боялся, что сломаю… или раздавлю нечаянно. Артур молчал, вертя в руках серебряную чашу. Ее содержимое он осушил еще раньше, после того как прокричался на Тристана. Вортигерн постучал ногтями по столу. — Кто при дворе знал об этой связи? — спросил он. — Никто, — ответил Тристан так же отрешенно, неподвижным взглядом смотря в окно. — Только ее служанка, но Зол… Изольда в ней не сомневалась. Да и я ей верю, она бы нас не выдала. Хотя был у нее сердечный дружок, он всегда мне казался скользким парнем… — Тристан тряхнул головой и вдруг хохотнул. Смешок его был сухой и горький, как зола. — А ведь ты был прав, — сказал он. Артур поднял брови. — Насчет "поумнеешь при скоттском дворе". Я-то все думал, почему ты не избавишься от этого... — он кивнул в сторону Вортигерна. — Теперь понял. Давно понял. Ты отдашь им девчушку? — О себе ты не спрашиваешь, — Вортигерн тоже не спрашивал — утверждал. — А меня и отдавать не надо, я сам пойду. Я хочу… хочу умереть там, где умерла она. Моя Золотиночка. Король Марк не такой уж плохой парень, он позволит мне умереть той же смертью. — Не мели ерунды, — сердито бросил Артур. — Ерунды? Э, брат, теперь уже ты меня не понимаешь. Поймешь, когда вот он издохнет, — Тристан вновь кивнул, указывая на Вортигерна. — Так что пусть живет до ста лет, сволочь. Обо мне ты не думай, я уже всё. Ты о девочке думай. Сдается мне, она не хочет к отцу. — Подумать о казне тоже было бы не лишним, — заметил Вортигерн. — Мы не можем заплатить такую виру, и они это знают. Они хотят войны, Артур, и им нужен предлог. Артур вновь крутанул чашу в руках и со стуком поставил ее на стол. — Они хотят войны — они получат войну, — сказал король тяжело и спокойно. — Я не собираюсь ни платить им, ни выдавать моих людей. И тебя это тоже касается, Уэтстик, — его поднятая рука оборвала Тристана на полуслове. — Хочешь умереть — умирай сколько влезет, ради Бога. Но на наших условиях. Тристан молча отвернулся. Плечи его затряслись. — Расскажи мне еще о ней. И Тристан, помолчав минуту, тихим, обрывающимся голосом начал рассказывать: — У нее были глаза, как морская вода. Я как глянул в них — сразу утонул, с концами. Стою, дышать не могу, в голове звенит, она улыбается и что-то говорит мне, а я только об одном думать могу: еще хоть миг рядом с ней постою — и умру от счастья… — Я тоже хочу сражаться! — в который раз заявил Блу и немужественно засопел. — Уйди, Блу, и без тебя забот хватает, — отмахнулся Артур. Стол перед ним был завален картами и донесениями. С границ наступала огромная сила: скотты, наемники-викинги, ирландцы, злые на смерть Морхульта — брата своей королевы… Войско бриттов также было не мало, но его требовалось снарядить, развернуть, обучить новобранцев. Артур и его доверенные рыцари сбивались с ног. — Я уже не ребенок. С коня не падаю, меч из рук не роняю. Что мне скажет моя дама, если я пересижу войну, прячась за ее юбками? — попытался воззвать Блу к рыцарским чувствам короля. Вортигерн усмехнулся: менее рыцарственного рыцаря, чем Артур, еще поискать надо было. — Какая дама? Бардов наслушался, малец? Билл, а ну-ка, что там с кольчугами?.. — Кузнецы заломили такую цену, что и говорить неловко. Снижать отказываются, грозят сорвать поставки. — Да они совсем страх потеряли. Ну, я с ними… Блу подобрался, выпятил тощую грудь и гаркнул: — Моя дама! Гвенхвивар, принцесса Скоттии! Артур поднял бровь: — Ты еще здесь? А ну брысь отсюда, не путайся под ногами. Иди лучше с Вив посиди, а то она не в духе в последнее время. "Не в духе" — это еще было слабо сказано. Принцесса постоянно плакала, пряталась по углам — на нее, такую дикую и непоседливую, это было совсем не похоже, — отказывалась от еды, а какую брала в рот, спустя малое время извергала… Тут Вортигерну пришла в голову догадка, и она ему совсем не понравилась. Поборов желание тут же отмести ее, он все же покрутил ее в голове и убедился: да, это было похоже на правду. Бросив прощальный взгляд на Артура, он покинул залу. Артур даже не заметил, увлеченный руганью с Персивалем. Вортигерн быстро догнал понурившегося Блу и остановил его, положив ладонь на рукав. Блу вздрогнул и перевел на него взгляд: — А, это ты, — сказал он. — Артур за мной послал? Мне вернуться? — Я не слуга на побегушках, — только и ответил Вортигерн. Блу не удивился и не расстроился: видимо, сам отлично это понимал, но слепая надежда пересилила. — Тогда чего тебе надо? — спросил он. И Вортигерн задал вопрос. — Нет, конечно, — сказал Блу, моргая, как сова. — То есть как ты смел такое подумать! — спохватился он, вспомнив, что честь дамы следует защищать. — Да разве я... да чтобы она... да я тебя на поединок вызову!.. — Понятно. Вот что, поди-ка ты к ней и спроси о том же, о чем я спросил тебя. Ответ скажешь не мне, а Артуру, — и Вортигерн пошел обратно в залу, не удостоив мальчишку лишним взглядом. За спиной у него раздалось поспешное топанье. Спустя полчаса Блу снова прокрался в зал совета, растерянный и несчастный, как мокрый щенок. Дернулся было к Артуру, отступил, боком подобрался к Вортигерну и лихорадочно зашептал. Вортигерн только кивал, хмурясь, но не удивляясь. Блу договорил и уставился на него умоляющими глазами. — Артур, — негромко окликнул Вортигерн. Артур тут же поднял голову, прервав разговор с Уильямом на полуслове. — Артур, на два слова. — Только быстро, — предупредил Артур и позволил увести себя в укромный уголок, склонив голову, чтобы Вортигерну удобнее было нашептывать ему в ухо. До угла они не дошли. — Что значит "принцесса брюхата"? — взревел Артур. Скоропостижная свадьба прошла невесело. Артур гневался, Блу ходил с виноватой миной, лицо принцессы же в последние недели приобрело нежный зеленоватый оттенок, а ноги отказывались держать. Впрочем, народу только дай повод порадоваться, особенно в нелегкое военное время. Да и молодые тоже радовались, произнося свадебные клятвы. Говоря свои слова, Блу заикался и дрожал, и зеленая принцесса, едва стоящая на ногах, стиснула ему руку, чтобы подбодрить. Он сбился-таки, покраснел и начал заново, и во второй раз его голос прозвучал уверенно и зычно, на весь собор: — Я, Ланселот, беру тебя, Гвенхвивар, в супруги, дабы стала ты возлюбленной спутницей моей в радости и в горести, в болезни и во здравии, ныне и вечно, пока не разлучит нас смерть. Принцесса же, вручая себя своему нареченному, говорила твердо и ясно, а договорив, через силу улыбнулась ему, и в ответ он расцвел широкой, нежной, очень глупой улыбкой. Новобрачные обменялись кольцами, и Вортигерн искоса взглянул на Артура. Глаза у того подозрительно блестели. Вортигерн усмехнулся и почувствовал на своем предплечье широкую ладонь. Это было очень краткое, мимолетное прикосновение, едва ощутимое сквозь шитый золотом шелк. Его жар жег руку Вортигерна весь остаток вечера. Позднее, на пиру, Вортигерн спросил у Артура: — Почему Ланселот? Я не слышал, чтобы Блу кто-то так называл. — Блу — это не имя. Прозвище, — охотно разъяснил Артур, раскрасневшийся от выпитого. — Мальчишка родился весь синий: чуть сам не помер и мать не угробил. Ну, она после этого недолго и пожила — чахла-чахла, а через полтора года умерла. Элли, конечно, то еще имечко для него выкопала: услышала где-то и пилила Кабана, пока он не плюнул и не согласился назвать сына, как она хочет. Но ты погляди на парня — где он, а где Ланселот? Так что его все Блу зовут. Вортигерн поглядел на молодого мужа, который уже успешно упился медовухой и сейчас почти спал за столом, и согласно кивнул. Действительно, на Ланселота Блу никак не походил. Оставалось только гадать, что скажет король Марк на весть о свадьбе его дочери — свадьбе без благословения и дозволения. Сам Вортигерн обоснованно предполагал, что теперь война была неминуема. Что ж... не зря же Артур лаялся с кузнецами, в самом деле. Когда пришло время выступать, принцессе уже стало полегче: лицо вместо болезненной зелени вернуло себе привычную бледность, которую не брал никакой загар, появились силы стоять и даже немного ходить по замку. К сожалению, это значило, что в полной мере к ней вернулся и боевой дух. Принцесса совершенно серьезно требовала пустить ее в бой. — Я умею драться! Ты же сам меня учил! — Девочка, у тебя скоро пузо на нос полезет, — вздыхал Артур. — Но пока не лезет же! — Да ты надоела. Сиди дома, отъедайся, а то одна кожа да кости остались. В следующий раз, когда нас воевать придут, будешь биться сколько влезет, а пока сделай милость, иди в свои покои. Тут обычно вступал Блу, упорно требовавший посвящения в рыцари. На этом моменте у Артура, как правило, кончалось терпение. — Не дорос еще, сосунок! — гаркал он. — Иди с женой сиди, пользы больше будет! — Я биться хочу! — обижался Блу, но его неизбежно прогоняли. — Ты слишком бережешь мальчишку, — как-то заметил Артуру Вортигерн после одного из таких разговоров. — Дай ему попробовать крови. — Он еще слишком молод, — ответил Артур тем самым тоном, который означал, что спорить с ним бесполезно. — Подвиги от него никуда не денутся. — Он хороший воин, — сказал Вортигерн. — Шальная стрела не спрашивает, хороший ты воин или нет. Он мне как сын, любовь моя. И он еще совсем ребенок. — Но детей строгать уже научился, — небрежно отметил Вортигерн. Они переглянулись и улыбнулись. — Знаю, глупо так над ним трястись, — сказал Артур, отсмеявшись. — Я бы и тебя в бой не пустил, любовь моя, даже если бы мне пришлось заковать тебя в цепи. По счастью, ты и не рвешься. Он отвлекся на разговор с подошедшим Уильямом, так и не заметив, как побледнел и поджал губы уязвленный Вортигерн. Конечно же, Блу своего добился. Высокий и стройный, он восседал в своей чеканной броне, гордясь злым черным жеребцом, который под ним рыл землю копытом и прядал ушами. Жеребец этот уступал лишь коням Артура и Уильяма. Конюхи его побаивались, а Блу справлялся играючи. Гвенхвивар глядела на мужа взглядом, в котором смешалась и грусть, и волнение, и любовь, и немного детской зависти. Под руку ее поддерживал сэр Уильям, являвший собой олицетворение мрачности. Артур хлопнул его по плечу на прощание, и Уильям, не выдержав, зашипел: — Артур, ты меня оскорбить хочешь? — И в мыслях не было, — поднял руки Артур. — Тогда зачем заставляешь отсиживаться во дворце, как баба за печью? Я еще пока, слава Богу, мимо цели не мажу! — Мы об этом уже говорили, — терпеливо ответил Артур. — Ты даже его с собой берешь! — Уильям указал глазами на Вортигерна. — А меня оставляешь здесь, с женщинами, детьми и старичьем! — Оттого и оставляю, что не знаю никого надежнее тебя. Случись что-то, ты придумаешь, как их оборонить. Да и потом... кто, как не ты, лучше приглядит за принцессой и наследником? Уильям зло глянул на Артура, но ничего не сказал. Артур вздохнул, и мужчины обнялись. — Если не вернусь, можешь забрать себе золотые фигуры для шатранджа — те самые, которые мне поднес тот мутный индус. Я же видел, как ты на них облизываешься. — Типун тебе на язык. Вот вернешься — сыграем, а то что-то давненько ты мне не продувал. — Даже не надейся, — отмахнулся Артур. — В следующий раз я тебе мухлевать не дам. И он вскочил на коня, тут же взвившегося на дыбы. Армия бриттов выступала в бой. Прозрачный, морозный осенний день стоял, когда хоронили Блу. Деревья уже сбросили свой золотой убор и стояли обнаженные, черные, скорбные, и ветер с воем взрывал ворохи палой листвы, посвистывая, как падающий меч. Но холодное солнце стояло высоко в безоблачном, пронзительно синем небе, сияя на зубцах клыкастой короны Артура, и стаи птиц улетали на юг, прощальными криками провожая павших в недавнем бою. Корона сверкала на русых волосах, не пряча седины у висков. Артур стоял задумчивый и молчаливый, отрешенный. Павших было много, хоть и не так много, как у врага. Сегодня был день великой скорби — день первого большого поражения. Блу убили не мечом и даже не шальной стрелой. Он посек немало врагов, но один ирландец, уже пронзенный бриттским копьем, исхитрился и перерубил жилы злому черному жеребцу, который под Блу ходил как шелковый. Блу вылетел из седла и упал под конские копыта, и его затоптали свои же бриттские всадники, и от этого ему настала смерть. — Бесславная смерть, — сказал Артур, глядя, как горящие стрелы летят в погребальные костры. — Блу был бы недоволен. — "Живи с честью или умри со славой", — процитировал Вортигерн слова Бедивера, которыми тот любил заканчивать свои наставления Блу и Гвенхвивар. — Мы не всегда выбираем, как нам умирать, Артур. — Он был достоин смерти получше, — ответил Артур, сжав губы, и после этого не проронил ни слова. Зима крепчала, войско редело, припасы истощались. Бритты бились стойко и не бежали, даже когда силы врага вдвое, втрое превышали их собственные, — но доблесть мало чего стоила, когда враг давил столь великим числом. Одна отрада: наемники-викинги начинали роптать. Они пошли на службу к королю Марку ради разнузданной резни и разудалых пирушек, а не ради голода и смерти. Зима кончилась в день, когда глашатай скоттов выехал на холм рядом с лагерем бриттов и звонко протрубил в рожок. — Король Марк, владыка скоттов, объявляет: помилование будет даровано рыцарям Круглого стола и всем приспешникам бесчестного короля Артура, буде он выйдет, и сложит оружие, и преклонит колени перед государем Марком, и отречется от престола! Рыцари Круглого стола переглянулись между собой и угрюмо засмеялись. Артур вышел к глашатаю и бросил ему: — Прочь отсюда, пес. Твой король не увидит, как я ползаю на коленях: прежде я срублю ему голову с плеч, а тело брошу псам, как он поступил со своей королевой. — Изменницей! — выкрикнул глашатай, пятясь от холодных глаз Артура. — Виновна она была или нет, ни один достойный муж не поступит со своей дамой подобным образом. А теперь прочь, пока мои псы не полакомились твоими костями! — Он задумал задавить нас числом, — сказал Бедивер, подъехав к Артуру. Тот с холма обозревал войско противника, ощетинившееся лесом бесчисленных копий. — У скоттов заканчиваются припасы, а новых взять неоткуда. Крестьян они не обдерут: и так уже ободрали всю округу. Они будут драться до последнего, Артур. — Какое совпадение, — сказал Артур, — мы тоже. Он обнажил меч, белой молнией сверкнувший на солнце. Искусно граненые самоцветы в рукояти послали во все стороны разноцветные искры. Меч без капли колдовства, за эту зиму он напился крови столько, сколько не пил даже Экскалибур. — Бритты! — глас Артура зычно разнесся над полем. — Сегодня мы скачем на последнюю битву! За наших жен и детей, за дома и земли — все, за чем чужаки пришли в нашу страну! Он огляделся. Войско молча внимало ему, и начищенные кольчуги блистали в солнечных лучах. — Встанем же грудью за свое — за все, что дорого каждому из нас. Во имя Господа — за страну! За Камелот! И поле дрогнуло от согласного крика: — За Камелот! Артур первым устремился в атаку, и за ним хлынуло поредевшее войско. Мечи ударили в мечи, первая кровь брызнула на камни, первый крик разнесся над полем, и у Вортигерна, наблюдавшего с холма, помутилось в глазах. — Ты не пойдешь на эту битву, — сказал Вортигерн в ведьмин час, провожая взглядом багряную струйку вина, текущую из угла рта Артура. Тот глотал жадно, поспешно, а по бороде у него все еще стекало белое семя Вортигерна. Артур поставил кувшин на стол. Отдышался. Улыбнулся ему. — Ты не пойдешь, — повторил Вортигерн. Артур подошел к их ложу, опустился перед ним на колени и взял его за руки. — Я вернусь, — сказал Артур. — Клянусь своей душой, что вернусь к тебе. — Ты не сказал — "живым", — Вортигерн выдернул руки из его ладоней. — Скоттов втрое больше, Артур. Это самоубийство. — Какое войско пойдет за королем, который прячется за спинами своих людей? — Артур вновь поймал его ладони и теперь целовал каждую костяшку. Оторвался и поднял взгляд, встретившись с глазами Вортигерна: — Я не стану позорить свое имя, любовь моя. Не тревожься, выберусь — не раз уже выбирался. Да и позиция у нас удачная. Вортигерн вскочил и прошелся по шатру. Артур складно врал, а какие при этом глаза честные делал — заглядение. Сейчас они были очень честные. — Умереть задумал? — спросил он, не оборачиваясь. — Где же твоя клятва, Артур? Ты обещал, что будешь со мной до конца. — Я клялся защищать это королевство ценой собственной жизни, — Артур обнял его, потерся носом об ухо. — Не хорони меня прежде времени, мой прекрасный. Я им не по зубам. — Ты лжешь, — заговорил Вортигерн, закрыв глаза. — Ты лжешь, — он обернулся, до боли сжав кулаки. — Никогда — слышишь, никогда — не смей мне лгать. Артур глядел на него прямо, не отводя глаз. — Ты хочешь правду? — сказал он. — Вот тебе правда. Завтра я пойду на битву. Я выживу или умру — как рассудит Господь. Но ни один скотт и ни один злословец не скажет, что король Артур испугался и побежал, поджав хвост. — Я… прошу тебя, — голос Вортигерна сорвался. — Ты откажешь мне в этой просьбе? Артур молчал и глядел на него, и в его глазах Вортигерн прочитал ответ. — Ты дал мне клятву и отказался от нее, — сказал он сдавленно. — Ты дал слово и растоптал его. Я ненавижу тебя и проклинаю. Хоть бы ты никогда не родился на свет. Он закутался в меха и откинул полог шатра. В лицо ему хлестнул пронизывающий ветер, но Вортигерн вышел и стоял, глядя на черное муравьиное гнездо скоттского лагеря, пока у него не застучали зубы. Артур за ним не пошел. Бритты сражались молча и отчаянно. Их мечи косили скоттов и викингов, как пламя ест сухую траву. Но силы были не равны: уже пал сэр Персиваль, пронзенный копьем, уже унесли сэра Бедивера со стрелой, торчащей из глазницы. Сотни бриттов полегли, изрубленные скоттскими мечами. Артур был впереди, в самой гуще сечи — он рубился неутомимо, и меч его опускался на головы врагов, как кузнечный молот на подкову. Доспехи его больше не блестели, и одежды были сплошь красны от крови, и невозможно было бы различить, где вражеская кровь, а где его собственная. Стяг Камелота, гордо реявший рядом с ним, рухнул, втоптанный в грязь — месиво из земли, снега, крови и мочи, — когда знаменосец пал от ирландского копья. Но король продолжал рубиться — сам подобный багряному знамени, он вздымал меч и опускал, каждый раз унося жизнь нового врага. Вортигерн наблюдал, вздрагивая с каждым ударом, обрушивавшимся на короля. Один удар Артур пропустил, и Вортигерн выругался себе под нос. Вдруг его дернуло: что, если Артура действительно убьют? И тогда он, Вортигерн, будет... свободен. Никогда он не смог бы сам поднять на него оружие. Но теперь у него был шанс освободиться чужими руками. Он обдумал эту мысль, поворачивая ее так и сяк. Он был бы свободен. Он бы втерся в доверие к королю Марку и убедил сделать его наместником... или поднял бы против него бунт... все равно — он был королевской крови, трон Камелота был бы его. Гвенхвивар, ходившая на сносях, была ему не соперницей, а если бы и была — ее нетрудно было бы устранить. Он был еще не стар, пламя магии снова горело в его жилах, достаточно сильное, чтобы выжечь целый пустырь размером с треть этого поля (о да, Вортигерн пробовал!), и все, о чем он мечтал, было сейчас так близко. Корона — и башня, новая башня на развалинах старой. При Артуре эти развалины поросли быльем — Вортигерн велит их расчистить. Велит возвести высокий памятник его величию. Красный король Камелота ушел от меча, но копье догнало его в спину и свалило на землю. Артура обожгло — ему показалось, будто он ощутил на себе чей-то взгляд. Палящий, будто прикосновение пламени. Он зарубил того, кто достал его копьем, поднялся и обернулся. И действительно — черная фигура стояла и смотрела на него с высокого холма, тонкая и неподвижная, будто изваянная из обсидиана. Артур ухмыльнулся… затем вдохнул — глубоко, полной грудью — и захохотал. Ну что же — значит, сегодня он умрет, и не самой бесславной смертью. Лучше было бы, конечно, вовсе не умирать, но, по крайней мере, он хоть увидел Вортигерна напоследок. Проклятую свою ядовитую любовь — всю жизнь она ему отравила, и все же Артур скорее отрекся бы от Камелота, от друзей, от собственной чести, чем от своего прекрасного наваждения. С Богом, подумал Артур, обнажил меч и ринулся вперед — умирать. А затем налетел вихрь. Псы, охранявшие лагерь, рвали цепи, роняя пену с оскаленных клыков. На поле брани рвались — туда, где рубились и убитыми падали их хозяева. Вой, оглушительный вой и рычание стояли вокруг, и собачья тоска рвала душу Вортигерна. К чему себя обманывать? Ни власть, ни корона не стоили единой капли крови того, кто сейчас один бился с десятком скоттов, издалека заметный в своих красных одеждах. Его судьба, его возлюбленный — этот человек был его, до конца. И Вортигерн сам решал, каким будет этот конец. Неведомая сила приливом поднялась у него в крови, незнакомая и пугающая в своей мощи. И Вортигерн подчинился ей, растворившись в ней без остатка, а затем — выпустил ее на волю. Артур приподнял голову с земли — он бросился ничком, едва увидел несущийся на него огненный шквал, но спустя миг его обдало таким нестерпимым жаром, что он думал, тут же на месте и сварится в своих латах. Вокруг, сколько видел глаз, все было черно. Самый воздух над землей колебался от жара, и повсюду на поле поднимался дымок от обугленных трупов. Пахло жареным — неожиданно вкусно, даже несмотря на источник запаха. Долго лежать было невозможно из-за раскаленной земли, и Артур, пошатываясь, поднялся. Он был цел и невредим — только по спине и лицу текли ручьи пота. На нем оплавилась броня и кое-где тлела одежда, но он прибил искры рукой и огляделся. Кругом больше не было ни одного стоящего на ногах — сплошь горелые трупы, и среди них, стеная, пытались подняться на ноги остатки его войска. Артур моргнул — в голове у него мутилось. Он закрыл глаза, а когда открыл, Вортигерн стоял прямо перед ним, белый как смерть в своих черных одеждах. — Ты победил, — сказал он тихо, горько. — Ты победил. Артур покачнулся, и Вортигерн подхватил его, но трудно было бы сказать, кто на кого опирается больше. — Пойдем домой, — сказал Артур наконец, и они побрели между трупов, поддерживая друг друга. У Артура не было сил радоваться победе, удивляться неожиданному спасению и оплакивать павших друзей. Он подумал было, как предстанет перед Вив и сам расскажет ей о смерти Блу, однако сил додумать эту мысль тоже не хватило. Но когда Вортигерн неожиданно сжал его руку, как клещами, потянул к себе и сам потянулся навстречу, у Артура нашлись силы открыть губы навстречу горькому поцелую с привкусом сажи, обнять до треска костей и прислониться лбом ко лбу. Они так и сидели обнявшись, когда их нашли слуги с лошадьми. Им поднесли напиться и подвели коней, Артур подсадил Вортигерна и кое-как влез в седло сам, и тихим шагом они поехали в Камелот, где сотни, тысячи вдов и сирот все еще не знали, что они теперь вдовы и сироты. Вортигерн ехал рядом с ним, молча, прикрыв глаза. Артур взял его за руку, и Вортигерн недовольно покосился, но руки не отобрал. Артур прижал ее к губам, затем перевернул и поцеловал в теплую ладонь долгим, долгим поцелуем. Вортигерн тихо фыркнул, освободился, перехватил его руку — и не отпускал до самого Камелота.