Тьма

Бишамон обескровлена, уничтожена и разбита. Бишамон страшно и холодно, ее переполняет ее беда, захлестывает страх, панический ужас и горе, которое ей не по силам вынести на своих плечах. В одиночку — никогда, а она теперь осталась одна, одна, одна… Бишамон больно, она едва может пошевелить рукой, правая нога, наверное, сломана после неудачного падения, и тело богини войны пронзает острая боль, но так, наверное, легче. Так у нее не получится думать и вспоминать. Главное, что Казума в безопасности. Простят ли его Небеса? Разрешат ли ему воспитывать ее маленькое перерождение? Сможет ли он забыть свою богиню, ту, которую любил и за которую готов был умереть? Бишамон будто видит со стороны, как на поле боя появляется Казума верхом на Курахе, как умоляет ее — используй меня, Виина! — и глаза у него такие отчаянные, что понятно — сломался еще раньше, чем она. Но Бишамон не может его использовать. Казума не просто ведущий шинки, не просто орудие. Казума — не брат и не ребенок. Казума дорог ей совершенно по-другому. Боги бессмертны, поэтому Бишамон не боится погибнуть. Шинки — смертны, и именно поэтому Бишамон с силой толкает Казуму в грудь так, что он падает со спины льва и летит вниз; отчаяние в его глазах сменяется ужасом и непониманием. Кураха не дает Казуме разбиться. И, сражаясь, отбивая удар за ударом, не щадя Шикки, Бишамон слышит его крики. — Виина! Виина! ВИИНА! «Хотя бы ты живи, — думает Бишамон, — если я не смогу уберечь никого, то уберегу тебя». Она помнит, что когда-то давно сказал ей Чоуки, хотя он думает, что госпожа забыла. Тогда в глазах Казумы светилась решимость. Бишамон знала, что он готов доказать эти слова как своей жизнью, так и своей смертью. «Я люблю тебя! Я хочу быть твоим единственным… единственным мужчиной!» Бишамон улыбается, вспоминая это. Ей жаль, что она не может дать это Казуме. Сейчас уже поздно. «Пусть та девочка, которой я стану, исправит мои ошибки», — Бишамон закрывает глаза и проваливается в пустоту.