Наверстать упущенное

Тарьей стучал в дверь и каждый удар отдавался в ушах. Ему казалось, что все соседи вокруг вот-вот выскочат из-за дверей и начнут возмущаться шуму. Но на самом деле он просто был жутко пьян и каждый звук казался ему ненормально громким или тихим. — Давид, Давид, Давид, — повторял он, стараясь говорить в незаметную щель между дверью и косяком, — открой, прошу тебя, Давид! Я знаю, что ты… Ему было очень тяжело управлять руками. Он перестал стучать и оперся о дверь спиной. — Открой! — воскликнул он уже громче, — прошу тебя! Я не уйду, пока ты не откроешь. Он был очень пьян. После Гульрутена они почти не бывали наедине. У них были экзамены по разным предметам и готовиться им приходилось отдельно, у Тарьей к тому же были фотосессии, встречи с агентством, ни одной свободной минуты, иногда они даже не созванивались целыми днями. Поэтому Тарьей даже не мог точно сказать, когда Давид вдруг оказался по другую сторону высокой стены. В редкие часы, когда им удавалось побыть вместе, Давид отмалчивался или отвечал односложно, не смотрел на Тарьей так, как смотрел раньше, почти не слушал о чем он говорит, Тарьей больше не чувствовал от него того тепла, которое всегда заставляло его забыть обо всех проблемах. Затем Давид начал отказывать Тарьей в поцелуях, в близости, просто отворачивался или ссылался на какие-то неотложные дела. Последний раз они переспали в отеле после празднования церемонии награждения и это было… это был странный секс — Давид был грубее чем обычно, кусал Тарьей за губы и соски, брал его резче и быстрее, так что Тарьей было больно… Ну, а после он начал отдаляться. И Тарьей прекрасно понимал его, у него не было времени даже на себя, не то, что бы на кого-то еще. — Открой, Давид, я просто хочу поговорить, — жалобно проскулил Тарьей, сползая на пол. Ему нужен был хотя бы один разговор, хотя бы одна возможность разрушить стену, вернуть тепло, что всегда было между ними. Тарьей вспоминал об их душевных разговорах после секса, о том, как они уходили из своих домов в три утра и на велосипедах ездили встречать рассвет за город, о том, как напивались и шутили о свадьбе в Амстердаме. Тарьей притянул ноги к себе и спрятал лицо в коленях. По щекам текли слезы, он не пытался их стереть. Ему казалось, что все кончено, что одна его часть просто отмерла. И он ощущал в этом только свою вину. — Прошу, Давид, прошу, — бормотал он сквозь слезы, — я просто хочу, чтобы все было как раньше… Он не услышал, как щелкнула дверь, только почувствовал, как опора за его спиной исчезла. Тарьей упал спиной вперед прямо под ноги Давида. — Хочешь, чтобы все было как раньше? — Давид был зол. Но злость в его голосе было куда лучше, чем та отрешенность, что Тарьей слышал в нем последнее время. Тарьей поднялся на ноги, держась за косяк. Его шатало, но он как-то ухитрился стоять прямо, только вот в глаза Давиду смотреть ему было сложно. Он и так винил себя во всем, видеть упрек в любимых светло-голубых глазах было подобно самой страшной пытке. — Мы можем хотя бы просто поговорить? — тихо спросил Тарьей, разглядывая узор паркета в коридоре. Давид тяжело вздохнул, но посторонился, пропуская Тарьей в дом. — Только быстро, — сказал он, закрывая за ним дверь. — Я просто хочу знать, — Тарьей теребил рукав своей белой куртки, — ты больше не хочешь со мной быть? Давид фыркнул: — Серьезно? Это ты меня об этом спрашиваешь? Это мой вопрос к тебе! — Давид ткнул Тарьей в грудь, тот покачнулся, но устоял на ногах. — В смысле? — он поднял на Давида глаза. Лицо парня было в тени, в коридоре вообще было темно, но Тарьей чувствовал, что выражение его глаз сейчас было злым. — В смысле? Это ты отменяешь встречи, не отвечаешь на смски, постоянно тусишь с кем-то, но не со мной, блять, ты… Почему ты вообще меня об этом спрашиваешь? Ты думаешь, я такой слепой? — Я не понима… — Тарьей растерянно опустил руки. — Черт, Ти, ты надо мной издеваешься сейчас или что? — Давид нервно потер подбородок, — ты должен радоваться, что тебе удалось так ловко от меня избавиться, даже без всяких жалких разговоров! — Я от тебя не избавлялся, клянусь! — Тарьей не понимал, о чем говорит Давид, но ему нужно было как-то вклиниться в поток обвинений и хотя бы попытаться оправдать себя. — Ой, заткнись! Ты же, бля, весь год наверно об этом мечтал! А тут, хоп, Гульрутен, такая фантастическая возможность, — Давид говорил громко, Тарьей казалось, что в его ушах звучал набат. — Я не избавлялся, — шептал он, — я не хотел… -…Такая возможность наконец засосаться с Хенриком, блять, и теперь ты здесь, ноешь у моей двери!.. — Я не… — Тарьей ошарашенно замолчал. Он неожиданно понял, в чем была причина того жесткого секса в отеле в Бергене, а затем… Затем Тарьей был занят работой и учебой, ему пришлось забыть о личной жизни, а Давид все это время думал, что от него избавляются. — Это вышло случайно, — горячо зашептал Тарьей, хватая Давида за руки, — я клянусь тебе, я не собира… Я жутко волновался, меня трясло, я просто не понимал, что творю, Давид, я не хотел, чтобы поцелуй вышел таким… — Таким словно ты давно хотел это сделать? — Давид был зол, он резко вырвал свои руки из рук Тарьей. — Я клянусь, Давид, — Тарьей понимал, что все его слова сейчас будут бесполезны и подобрать нужные будет очень сложно. Он видел запись с Гульрутена. И даже не задумался о том, как этот поступок выглядел в глазах Давида. — Пожалуйста, Давид, поверь мне, я… — Тарьей снова начал плакать, теперь уже от жуткого чувства бессилия, — я не хотел, чтобы так получилось, я не подумал… Умоляю, Давид, пожалуйста!.. Прости меня, прости, прости меня… Давид молчал. Глаза Тарьей привыкли к темноте и он видел, как его челка упала на глаза, как сжаты его губы. — Хочешь я встану на колени? — Тарьей начал спускаться. Давид снова фыркнул и сложил руки на груди. — Просто признайся, Тарьей, признайся хоть сам себе, что ты неравнодушен к этой шпале. — Это не так, это не так, — свистящим шепотом заговорил Тарьей, качая головой, он встал на колени и сложил руки у лица, — я прошу, поверь мне, мне никто не нужен. Я не могу без тебя, не могу, просто не могу… — Ты прекрасно обходишься без меня уже недели две, — голос Давида уже не звучал так остро и резко, как пять минут назад. Тарьей ощущал соленый привкус во рту, слезы доходили до губ. — Да, но эти недели я словно не дышал, словно мне на голову надели пакет, поверь мне, умоляю. Я не могу без тебя… — Черт, хватит уже, — Давид схватил Тарьей за плечи и поднял на ноги, — ты жутко напился. — Пожалуйста, Давид, — Тарьей так давно не чувствовал его рук на своем теле, ему казалось, что его прошибло током, — поверь мне!.. — Знаешь, какого мне было смотреть на это? — теперь голос Давида звучал совсем тихо, он отпустил Тарьей, — мне было так больно и я так разозлился… потом…я поступил с тобой как полный мудак. Давид убрал волосы с глаз и Тарьей заметил, каким нервным был этот жест. — До сих пор кляну себя за это, мне так хотелось сделать тебе больно… — Плевать, мне плевать, — Тарьей сделал шаг к Давиду, он чувствовал, как трещит лед между ними, как стена готова обрушиться, — я заслуживал боли, я просто хочу, чтобы сейчас…мы обо всем забыли. Если можно. — Все равно… Прости меня за то, что я…я тебя практически изнасиловал. Идиот!.. Теперь Давид злился на себя. Он отвел взгляд от Тарьей. Наступила короткая пауза и Тарьей понял, что у него появился шанс. Он сделал к Давиду еще один шаг и коснулся его щеки. — Может просто…попытаемся обо всем забыть? Пожалуйста? — Давид повернулся к нему, — я знаю, что все эти дни… я забыл о тебе, как забывают о кислороде. Но когда его вдруг становится мало, люди сразу вспоминают о том, чем они дышат. Тарьей ощущал внутри облегчение, ему показалось, что он наконец нашел нужные слова. — Нахуй все это, — Давид неожиданно притянул Тарьей к себе и крепко обнял. Тарьей отреагировал медленно, но с какой радостью он обнял Давида в ответ! Из его губ вырвался нервный смешок. — Я так скучал, я ужасно без тебя скучал, — услышал он приглушенный голос Давида и улыбнулся. Теперь он был еще пьянее. Тарьей хотелось утонуть в этом знакомом тепле и запахе, он словно вернулся домой из далекой поездки. Давид отстранился, посмотрел в глаза Тарьей и поцеловал его, положив руку ему на затылок. По этим губам Тарьей истосковался еще больше, чем по объятьям Давида. Когда они прервались, учащенно дыша и облизываясь, они оба понимали, что поцелуями и объятьями их воссоединение не обойдется. Им нужно будет еще много сказать друг другу, за многое извиниться, но сейчас их волновало только одно — наверстать за ночь все то, чего они лишились с того злополучного вечера в Бергене.