Код 10-60

      Он никогда не пьянеет.       То есть, почти. Протянешь что-нибудь, слизанное у матери из-под локтя, или вытормошенное у соседа в обмен на выбитый зуб, или честно купленное через бомжьи руки — устало посмотрит тебе между глаз, крепко сожмёт костлявой и выхлестает просто, за так — потому что тебе это нравится. Бадду быстро надоедает. Детское ого-чувак-вау онемевает. На смену ему и потрясти кулаками с бейсбольной кричалкой приковыливает скряжная мысль: можно было на другое потратить.       Бадд раздавливает её кроссовком, как таракана, и хвалит друга за абсолютно бронебойную глотку.       Мэн может жрать консервные банки, красивые пляжные стёклышки, мотоциклетные трубки, гвозди и жуткое пойло по баксу за литр — и будет, потому что ему «сложно?.. не очень» и в такие минуты как-то особо классно скашиваются глаза.       — Ну чего, — говорит Мэн, прожёвывая фантик, и дёргает подбородком в сторону цветастой витрины.       — Ну чего, — говорит Мэн и потрясывает в руке дохлого голубя. Голубь вертит головой туда-сюда и никак не хочет поверить, что станет жить чучелом в шкафу какого-то упыря.       — Ну чего, — мычит Мэн и застывает в правильной, искренней растерянности — на минутку. Ему в рот никак не лезут вместе сигарета, пузырчатая жвачка, чья-то нога в кляре и соломинка-трубка. И прежде чем шестерёнка расплющит пробку, провернётся и он станет деловито распределять дерьмо по карманам, Бадд выхватывает стакан из его руки и пихает в плечо, чтоб пёр вперёд. Пена в стакане больше дым, чем клубника, и першит в горле.       — Пиздец, чего! — морщит, как вечное, Бадд и звучно харкает куда-то в сторонку.       Рожок пачкает пальцы и липнет.       Мэн, может, не пьянеет, потому всегда чуточку навеселе. Автоматически, как после котла или кривой терапии. Падает с лестницы и стремянки и крыши, как ужратый в дерьмо или труп, и стоит потом, отряхивается. Так и познакомились. Не каждый день чувак поскальзывается на голубином дерьме и стучит копчиком по твоей крыше, чего уж тут.       По будням выходит порастекаться по набережной так, чтобы в ушах довольно звенело и никто не визжал за мокрые пятки. В уикенды здесь шумят и барахтаются, а сейчас… Сейчас и вправду как будто глубинка, а не свернуть с шоссе на тропинку и минут семь — дальше в кусты.       Бадд сальный, взмокший от велопрогулки в полуденный жар, и пачкает всё солнцезащитным кремом. Мэн щурится под тёмными очками, рисует рукой помпадур над своей головой и зовёт его Эклерчиком. Это даже хуже Салаги. Типа, намного хуже. Бадд пыхтит и поёрзывает плечами. Совсем скоро мэновы очки измазаны кремом и жирно, эклерно блестят.       Он снимает их, когда развешивает на ветке свои штаны и баддовы джинсы, большие, но всё же облипчатые. Брючины всего четыре и не такая уж это, чёрт возьми, морока, но снова мелькает такое, что Мэна вывёртывает. Расплющив каждую складочку пальцем, он заходит на мостик, грустно скашивает глаза на бычок в зубах и сигает в озеро, окатывая Бадда зеленоватыми брызгами. Вокруг него расплывается большое кремовое пятно. Бычок выныривает откуда-то со дна и норовит затесаться в пальцах ног.       К вечеру, когда ещё душно, но уже не жарко, он щурит глаза, устало лыбится и аккуратно, доверчиво даёт языку заплетаться. Становится холодно, по животу и бёдрам проползают мурашки, и приходится отодрать спину от бетонной набережной. У Бадда в глотке всё равно горячо, он устал сопеть и рычать и смеяться и хочет залезть на чердак и даёт Мэну вдавить руку себе в шею. Мэн как бы обжигается, суёт палец в рот и тянется за полотенцем, а Бадд гогочет и думает, не начал ли дымиться.       Потом Мэн, ещё не вылезший из своей дрёмы, кланяется обочине, трясёт пеплом в неё же и урчит Бадду ирландским акцентом. Акцент страшно похож на то, как скрипят у него на зубах мотоциклетные трубки, и воняет Кэмелом. У Мэна безобразно длинные конечности, которые вылазят из рукавов всех рубашек и цепляют дорожные камушки; он случайно ли отдавливает ботинками ноги самых сварливых бабулек района и тренера-пидора.       «Извенейте, » — рокочет тогда Мэн, как самый натуральный ирладский бродяга, и прижимает подбородок к ключицам.       «Наркома-ан!» — бабули задыхаются.       Тренер-пидор улыбается краешком рта и чешет щетину.       Славная они парочка. Мэн снова тормозит, большая древесная струнка, вслепую пихает окурок в пепельницу-пряжку, опускает голову и сосредоточенно стряхивает с брюк какой-то крохотный белый сор. Он станет отряхивать до последнего. Чтоб не пялиться, не пялится ли кто, Бадд смотрит на коктейль в своей руке и затыкает рот рожком мороженого. В глаза лезет этот ничем не прелестный, но пережимающий глотку контраст:       Мэн, раскладывающий крышки по обцарапанности, до самой гладкости развешивающий брюки на ветке, с носорожьим упрямством промакивающий ссадину на его лбу, между делом бормочущий про осанку и прикус--—       Мэн, ложащийся грудью на амбразуру, самый здоровенный кулак и тот грузовик, откусывающий гадёнышам пальцы, рвущий всё и себя до последнего.       Бадд старается не думать о том, что тусил бы с кем-то другим, если б был круче, потому что в обратку это тоже работает.       Мэн часто остаётся на ночёвку, и матери не то чтобы плевать. Она называет его хозяйственным мальчиком и разрешает курить даже на кухне; малышка Зенко просит его расчесать её волосы — якобы Бадд, как ни старается, больно дёргает. Бадд кусает щёку, как не обиженный, а ухмылистый, и чешет Зенко сам — она не против, но это только взамен мэновой сказке. Он к ней как к взрослой и многовато о монстрах и местами даже жестоко. Бадд таких подарков в себе расковырять не может.       Зенко жмётся к нему, когда становится действительно стрёмно. Этого хватает.       Он цепляет ей надо лбом заколку в цветочек и тычется носом в макушку, чтобы понюхать её и шампунь; она просто привыкла и ещё не пихает локтями, Мэну — плевать.       — Совсейм все зубы ей выбил. Те, которые видно, — Мэн скалится и стучит ногтем по своим. — Новые вставили… Но она с тех пор гадко плюётся.       Бадд дышит шампунем и глупо пялится на жёлтые, до дыр выкуренные зубы хозяйственного мальчика, чуть торчащие вперёд, как у лабораторной крысы. Бадд отчаянно не знает, кто хозяйственный мальчик такой, почему он ввалился в его жизнь в позапрошлом семестре и сколько ему, чёрт возьми, лет. Хозяйственный мальчик кладёт руки ему на шею и не обжигается: душит достаточно сильно, чтоб было больно, и достаточно игриво, чтобы Зенко хохотнула. Длинный, взросло-законченный и почти по-военному выправленный, он как-то валится, и давит сверху, и уже не душит. Зенко между ними гогочет, откровенный детёныш, и щекочет пальцами куда-то под рёбра.       — Ну чего, папаша, — Мэн моргает, честно дышит ему в шею и становится тяжелее.       Бадд тянется за ингалятором в кармане и просит Зенко прекратить.       Бадд — простой парень.       Бадд — щёки, веснушки, прыщи, большая любовь к сладостям, чтобы пачкало пальцы, и вечная, как сам мир, погоня за мягкой велосипедной сидушкой.       Защищать мелких, подраться, если придётся, находить самое-самое для сестры, прятать от матери синяки и журналы и мечтать глупой и здоровской бейсбольной мечтой.       А не это.       В носу скребётся свёрдлая, тучная вонь. Бадд больше не может грызть яблоко и сплёвывает немного себе в ладонь. Слюнявый кусок падает куда-то между коленей и теряется среди старых обёрток и лески.       — Гм, — кряхтит Бадд и вытирает руку об джинсы. Подымается на ноги, шатается туда-сюда и крепко бьёт по яблоку битой. Оно рвётся пополам, высекает две дуги и мягко плюхается в озёрную воду. — Чё воняет-то так?       Мэн в сумерках, как в немом кино. Ставит ботинок на край лодки, пихает руки в карманы и наклоняется вперёд, рассматривая, как илистое озеро плещется о борт лодки.       — Думаю, помер кто, — и выплёвывает своим акцентом форменную путаницу: — Таке не поймёшь наверняка, зареть надо. А то повыклёвывает.       — Чё?       Он кивает огоньком жёваной сигареты.       — Помер.       Иногда совсем неохота задумываться, в акценте ли дело.       — Хочешь, посмотрим?       — А… — Бадд трёт биту рукавом свитера и щупает языком кусочек яблочной шкурки между зубов. — Ну можно, наверн?       Звучит по-томсойеровски. Интересно.       Он наваливается на вёсла и тихонько похрустывает лопатками. Мэн тощим столбом стоит на самом носу, качается в такт и дымится без продыху. Его рубашка треплется на ветру, как посмертный флаг подростковой крутизне, ползает складками по спине и зовёт Бадда ткнуться носом, будто в папку, в отца, и поговорить об аэропланах. А потом лодка бьётся носом обо что-то тяжёлое — и всё вокруг резко взрослеет.       Мэн нагибается и тычет вниз пальцем.       — Ого, — говорит, — рассупший какой.       Бадд задыхается от вони, Бадд не знает, закурить или сдохнуть; зачем-то берёт биту, толкает Мэна плечом и глядит тоже.       Труп лупит белёсые глаза в разные стороны, ползёт в нос запахом рыбьего дерьма и нет-нет да предлагает стянуть кожу со своей руки как перчатку. Она вся в складку и немного трясётся водой. Мэн ковыряет застёжку наручных часов с вычурной позолотой, и Бадд исступленно глядит, как вредно она вязнет в разбухшем запястье, пока что-то внутри — не дыхалка — не доходит до мерного ядовитого щелчка.       — Блядь, чувак.       У него дёргается щека, в грудине — трезвонит. Тело само отползает назад — со стыдной спешкой — и просит кислого ингалятора. Бадд не трусишка… Ему ещё не чуждо ничто человеческое. Не больше.       — Эй. — Окурок у Мэна изо рта падает в воду. Шипит. Часы в ладони дёшево блестят и капают водой и остатками прелой кожи. — Ну чего?       — Блядь, — жалится Бадд и остро понимает: рядом с Мэном не стыдно.       Этот развёртывается во весь рост, прячет часы в карман плаща и резво прикуривает.       — О… Хэй, послушай. Брезгливость и человечность — совершенно разные вещи. Бэд? Бэд, на меня посмотри. Ты как служить будешь?       Бадд пробует высунуть лицо из сгиба локтя, чтобы взрослее, чтобы смелее, но труп режет глаза с новой силой. Мэн стаёт рядом, родно дышит табаком и берёт за промазанные воском волосы — ласково, без натуги. Поднимать голову не хочется, но приходится.       — А без этого — никак?       Мэн коротко, отрывисто смеётся.       — Никак. Сейчас — никак, дружище. Знаешь, какие лезут? Пойдём… пойдём, покажу чего. Там ничегошеньки страшного нет. Тебе просто привыкнуть.       Бадд закрывает глаза. Ладонь соскальзывает с его лба и потрескивает искрами. Мэн смотрит на него спокойно, по-доброму, и затягивается.       — Струсил, мелкий?       — Завались!       Он карабкается обратно быстрее, чем успевает сообразить, что к чему, и хмурясь прячет нос в воротнике. Отвернуться бы, повременить. Бита давит на пальцы рукоятью, знакомой защитой. Мэн плоской грудью — на спину. Отступать, получается, некуда. Бадд сопит в воротник и разглядывает занозистый борт.       — Глянь. Чего он тебе сделает? Ты молодой и сильный, а он дохлый и синий.       Труп покачивается утвердительно.       — У тебя голова боится заразы. Это нормально.       Мэн выплёвывает сигарету в сторону и закрывает глаза Бадда шершавой ладонью. Она прохладная и держит достаточно крепко, чтоб не выдернулся, когда к уху жмётся и доверительно шепчет рот.       — Я тебе потом целый мотоцикл сожру. Пальцы буду облизывать. Икать.       Хозяйственный мальчик честно старается. Рокочет о глупостях, и аэропланах, и том, откуда у Зенко такое странное имя, пока не сходит на неразборчивый гул. Щекочет, подёргивает за рукав и сипло, домашне сопит в шею.       Ого, думает Бадд и слепо вертит голову в сторону.       — Ого, — говорит Бадд и ковыряет и гладит и мнёт и не знает уже толком, где чьё, где кто. Не то чтобы ему плевать или не плевать или хочется быть крепким больше, чем собой. Уже не тошнит и не так страшно воняет; только считать пальцами зубы и слушать гул. Под пальцами липковато и скользко и хвалит прохладным по коже.       — Если в него сейчас выстрелить, то не будет ничего. Только дырка. Маленькая, аккуратная… Не потечёт почти.       — А?       Бадд хмурится. Волшебство рассеивается, совсем не щекочет — только вязко чавкает. Он открывает глаза и смотрит, как между фаланг тянутся лягушачьи струпья — сковырнутые ногтями из-под глазницы и рыхлые. Хочется блевануть. Служить — не хочется.       — Тебе ещё по паспорту смягчат… Мне — по справке.       Дядюшка Сэм о такой хуйне ничего не говорил.       — Какого хрена?!       — Да ладно тебе, — бормочет Мэн и сковыривает с себя веко.       Немое кино раскрашивается рассветом и искренним воплем. Бадд качается вместе с лодкой, крепко подоткнув её ногами, и не знает, не помнит, не видит ничего кроме его расковыренной зомбьей рожи. Тошнота забывается. Ладони правильно каменеют на рукояти — до предела и скрежета.       — Бэ-эд… Всё хорошо.       Мэн медленно разгибает колени и качается тоже. Кожа на его лице развёртывается крохотными складками и срастается.       Ни хрена не хорошо.       Он поджимает губы и шарит в карманах плаща. Это честная человеческая заминка, и Бадд, качнувшись туда и обратно, почти успевает додумать: блядский же ты псих. Потом у Мэна в руке мелькает чёртова пушка. Она не драматизирует и Бадду в лицо смотрит совсем без упрёка.       Бадд ничего не успевает сказать.       ХУЯК, говорит за него бита.       У Мэна срывает нижнюю челюсть. Хорошо срывает, зубами во все стороны и со свистом. Он с интересом прослеживает, как она описывает ровную дугу и шлёпается на мелководье.       — Ого! — Мэн трясёт сухожилиями, вертит тёмным языком и кивает.       — Ого, блядь, — соглашается кто-то глоткой Бадда и толкает его за борт.       У Бадда совсем ничего не дрожит. Он утирает лоб грязной от трупа рукой, плющит кроссовком какой-то огрызок и глубоко, уверенно дышит.       Мэн хохотливо булькает в воду, дёргает голенью и хватается за борт. Мокрый, довольный, заросший почти до конца, с медузьим плащом. Бадд пинает его в свежий подбородок и не знает, куда деваться от жадной отваги.       — Ух ты. Ух ты, мать твою, Бэд. И это — простой деревяшкой, — Мэн вправляет себе челюсть, плюётся водой и тычет в труп локтем. — Ну? Хочешь, на берег его выволочем, битой полупишь? Можешь хребет мне сломать. Хочешь?       Бадд берёт его за шкирку и хорошо, упоённо топит.