Порванная фата

— Готово, — подколов белой шпилькой несколько мягких каштановых прядей, Джинни Уизли внимательно осмотрела сделанную прическу и довольно улыбнулась. — Мерлин, Гермиона, ты такая красивая! Гермиона неожиданно вздрогнула от звонкого голоса подруги, который вывел ее из собственных раздумий. Все то долгое время, пока Джинни расчесывала длинные, выпрямленные с помощью заклинания волосы, заплетала их в толстую косу и каким-то волшебным образом закрепляла на голове, оставляя при этом некоторые пряди свободными, она задумчиво смотрела в окно, следила за колыханием высокой травы и думала о том, что через несколько минут настанет час ее свадьбы. — Посмотри на себя, — Уизли подошла к стене, взяла зеркало и, повернув его к Грейнджер, расплылась в еще одной широкой открытой улыбке. Переведя на зеркальную поверхность неуверенный, опасливый и совершенно точно безрадостный взгляд, шатенка пристально вгляделась в отражение несчастной девушки. Ее лицо было таким бледным, что Гермиона слегка испугалась и испустила свистящий, тяжкий вздох. В карих глазах читалась болезненная, невыносимая тоска. Может, от того, что совсем скоро случится необратимое?.. Гермиона, стоя перед священником и залом, переполненном лучезарно улыбающимися людьми, станет слушать долгую, поистине мучительную речь, и слова крепко-накрепко будут врезаться в память. Белоснежная и невесомая, как перышко, фата заструится по полуобнажённой спине вниз: к подолу белого, украшенного драгоценными камнями платья. Дрожащие ледяные руки окажутся в теплом плену чужих, и моментально согреются. После ненужных слов счастливый рыжеволосый жених, облаченный в черный смокинг, простодушно посмотрит на любимую невесту и скажет твердое клятвенное «да» в ответ на вопрос священника. А потом жестокий выбор настигнет Гермиону, пока еще Грейнджер, потерянно опустившей голову. Что она скажет? Согласится связать себя нерушимыми узами брака с тем, кого, несмотря на его доброту, бескорыстие и заботу, никогда не любила? — Эй, ты чего такая кислая? — Джинни уперла руки в боки, как часто это делала ее мать, и вгляделась в подругу, словно идущую на казнь. — Очнись! У тебя свадьба! Это ведь, пожалуй, самое чудесное, что может случиться с человеком. Объединение двух влюбленных душ, нашедших друг друга. Здесь не принято грустить, подруга, а на тебе совсем нет лица. Гермиона закусила губу, покрытую вишневым блеском, и прикрыла налившиеся свинцом веки. Джинни говорила что-то еще, вероятно, чрезвычайно важное по ее мнению; то, что Грейнджер обязана была слушать и запоминать, а после чего расплываться в глупой улыбке и прыгать от радости приближающегося бракосочетания. Уизли говорила много возвышенных, громких слов о вечной любви и прочем, что почерпнула из сопливых любовных романов, которые постоянно покупала. «Замолчи, Джинни, пожалуйста!», — мысленно взмолилась Гермиона. Ее подруга, разумеется, не знала, что Грейнджер не любила Рональда «всей душой», не была готова отдать за него жизнь, и не сходила с ума от рыжей шевелюры, крупных веснушек и нескладного долговязого тела. Его голос не бросал ее в сладостную дрожь; объятия дарили лишь тепло, и ничего более. Она считала его хорошим другом, тем, кто всегда будет рядом в трудную минуту, даст необходимую поддержку, подставит плечо и успокоит, если это потребуется. Утрет ладонью слезы, сожмет в удушающих объятиях, оставит на щеке неловкий, пресно-соленый поцелуй. — Рон, например, весь светится и не может найти себе места, — тараторила Джинни. — Думает о тебе. А ты… …а я думаю не о нём. — Спасибо, Джинни, — устало проговорила девушка и, поднявшись, с тяжелым сердцем дополнила свой образ злосчастной фатой. — Кажется, ты меня совсем не слушала. — Извини, — неискренне-виновато произнесла неразговорчивая собеседница, делая маленькие шаги к плотно закрытой двери. — Я рассеяна сегодня. Гермиона замерла, повернула голову в сторону и еще раз окинула взглядом отражение. Она попыталась улыбнуться, но вышел страдальческий, пугающе-отталкивающий оскал. Стало понятно, что невеста на торжестве предстанет с равнодушным, будто вытесанным из камня лицом. Не напугать бы гостей. Невесело усмехнушись мыслям, девушка неторопливо подняла руку и, запутавшись пальцами в прическе, убрала шпильку, держащую передние прядки. Джинни непонимающе взглянула на нее, Гермиона же, поправив на шее серебряную цепочку, невозмутимо отозвалась: — Так лучше. Не слишком… празднично. *** Если бы у Гермионы спросили, сколько раз она принимала теплые поздравления пришедших гостей, то вряд ли бы у нее нашелся точный ответ. Каждый явно считал своим долгом подойти к ней, наговорить много всего душевного и хорошего, пожелать счастья в нелегкой супружеской жизни и крепко обнять: для того, наверное, чтобы невеста взаправду чувствовала себя нужной и… хотя бы попросту не несчастной. Сначала она, едва не спотыкаясь, шла по дорожке, устланной красной тканью, и отчаянно желала, чтобы она не кончалась. Но мечте не суждено было сбыться. Последние метры, восхищенные вздохи и возгласы из зала, небесно-голубые глаза напротив и по-прежнему мальчишеское лицо. Ненавистный букет чертовых цветов в руке. Начало дурацкой речи. Она блуждала взглядом по рядам гостей, натыкалась на знакомые лица, видела ободряющие улыбки. Блуждала до тех пор, пока не увидела… его. Он единственный, пожалуй, здесь сохранял безразличное выражение и выдеялся среди шумной толпы. Единственный, кого она действительно любила: до этой самой проклятой дрожи, до мурашек. И без ума была именно от его серых, дождливо-пасмурных глаз, от острых, словно выточенных черт лица. — Да. — выстрелом где-то внутри нее, в ее мире, где царила густая тишина. Люди стали оборачиваться, чтобы определить, куда смотрит невеста, и почему взгляд ее не затуманен слепой любовью к Уизли, произнесшему неизбежное. — Ваш ответ, мисс Грейнджер? Ее ответ? Ну, конечно же, нет. С трудом и вполне объяснимой горестью Гермиона оторвала от Драко Малфоя, развалившегося на сиденье, пристальный взгляд и, судорожно сглатывая, посмотрела на священника. Он терпеливо ждал ответа, думая, скорее всего, что непутевая невеста охвачена волнением. Она молчала. Секунду, две, три… и так дальше ровно до минуты. Стрелки часов четко отмеряли деления, и Грейнджер жутко хотелось остановить их, заставить время застыть. — Ну же, мисс! Она боялась пошевелиться и повернуться, потому что спиной чувствовала укоризненные и, без сомнений, удивленные взгляды Гарри, Джинни, мистера и миссис Уизли, прочих… Рон требовательно сжал ее вспотевшую ладонь, и в его жесте девушка уловила страх. Извини, Рон. — Я… простите… Вырвав свою руку, Гермиона подняла тяжелые подолы давящего платья и, придерживая их, побежала со всех сил к выходу. Ее окликали, звали, даже пытались ухватить за локоть и вернуть, но она, словно добраться до высоких дверей — цель ее жизни, — отбивалась от всех, как от назойливых мух, и продолжала стремительный бег. Она остановилась лишь у маленькой березовой рощицы. Задыхаясь, захлебываясь слезами, ручьем текущими по щекам, она лишь пыталась не упасть на землю. Быстрым размашистым шагом к ней приближался серьезный, но обеспокоенный Малфой. Он сохранял между собой и девушкой приличное расстояние, наблюдая за лихорадочными действиями сбежавшей невесты. — Нет! Никогда, ни за что! Яростно она сорвала фату, свирепо разрывая ее на неровные части и, убрав шпильки, позволила волосам рассыпаться по плечам. — Гермиона… Девушка подняла заплаканные, блестящие от жгучих слез глаза, неспешно подошла к Драко и, по-прежнему задыхаясь, упала в его надежные руки. Он прижал ее к себе с силой, словно боясь, что его девочка упадет, сломается, не выдержит тяжести всего, что на нее навалилось. — Будь, пожалуйста, рядом, ладно? Он поцеловал ее в висок, прошептал тихое «конечно», а потом, подняв на руки, унес подальше от всех. Лишь свободный ветер стал невольным свидетелем чьего-то навеки разбитого мира и невесты, порванная фата которой струилась по земле.