Всё проходит

Друзей, как известно, в отличие от родителей, ты выбираешь себе сам. Нет, не этих мимопроходящих приятелей, которые задержатся в твоей жизни на пару месяцев, а самых настоящих друзей. Тех, за которыми ты готов и в огонь, и в воду, с которыми без раздумий разделишь сладость победы с такой же готовностью, как и горечь невзгод. Ты любишь и принимаешь друзей со всеми их проблемами и переживаниями. Они — твоя вторая семья. В узком пустом коридоре, освещенном лишь тусклым бра, кудрявый парень прислоняется к косяку двери, ведущей в гостиную. Кухня заставлена бесчисленными пивными кассетами и пакетами с едой. На Осло давно опустилась ночь, за окном освещают лужайку уличные фонарики, а съёмный дом сотрясается от криков за той самой дверью.  — Ты, блять, просто больной! — Марлон жмурится от этих слов, но не смеет даже коснуться дверной ручки.  — Можно подумать, это я позвал его на день рождения! Просто пиздец! — он не видит, но почти уверен, что Давид сейчас вскидывает руки к потолку. Марлон прижимается лбом к косяку и почти планирует поверить в любого из богов, лишь бы это закончилось не начавшись.  — Я тебя как котенка выхаживал! — продолжает голосить Шохолт, после чего следует глухой удар, будто тот пнул что-то из мебели, — Ты же ревел вот прямо здесь, помнишь? — Марлон почти видит, как Давид сейчас тычет себе в грудь, — Или как пришел ко мне, весь такой несчастный и пьяный, совал мне в лицо свой тупой телефон с какой-то бабой на экране? Всё бормотал о том, как можно было променять тебя на это воплощение посредственности? Помнишь, а?! Голос Давида срывается, грань истерики подбирается пугающе быстро и Марлон почти хватается за ручку, но внезапно тихая речь его останавливает.  — Или как целовал меня. Тычась своим мокрым и соленым лицом мне в шею, умолял тебя согреть. Блядски горячо дышал мне в губы, шептал что-то про спасение. Я же поверил тебе, говнюк, сразу же, — Марлон едва удерживается на ногах от того, как горько усмехается Давид, — Обнимал тебя, целовал куда мог дотянуться. Я так хотел спасти тебя от этого мира, от его жестокости, от этого сраного Холма!  — Давид… — слабый голос Тарьей прерывает друга, и Марлон задумывается о том, что всегда слишком слеп к происходящему прямо перед его носом.  — Не давидкай. Скажи, я хоть раз сделал что-то не так? Может, когда распивал с твоей пьяной мордой то дешёвое пойло, от которого ты порывался мне отсосать? Или, может, я сделал что-то не так, когда ты втрахивал меня в свои долбаные оранжевые простыни и называл меня Хенке? Когда, блять, я так проебался, что позволил тебе искать утешение в моих объятиях? Как будто я не знал, что ты в курсе моих чувств к тебе. Как будто я не знал, кого ты представлял, когда закрывал глаза, целуя меня.  — Всё не так, Давид, — Марлон слышит, как Тарьей буквально давит из себя эти слова и ему почти физически больно за друзей.  — Конечно, так. Знаешь, в последнее время мне начало казаться, что ты его забыл, — до двери доносится скрип — Давид эмоционально вымотан и садится на диван.  — Я и забыл, — вторят ему и Тарьей, и диван, скрипнувший снова под тяжестью веса Сандвика.  — Ты сегодня многословен, — Марлону уже сложно различать практически шепот.  — Я люблю тебя, — всё-таки ловит брюнет и судорожно хватается за косяк, надеясь, что не был услышан, а Тарьей добавляет после паузы, — Ты чертовски прав. Все так и было. Но потом… Потом все изменилось. Не знаю, какого хера я действительно позвал этого придурка. Прости меня. Это я проебался по всем фронтам, боже. Когда дверь открывается, Марлон уже сидит рядом, прислонившись к стене, и смаргивает подступившие слёзы. Он вскакивает, и, видя немой вопрос в глазах своих лучших друзей, весело восклицает:  — Ну что, к хуям Хенрика?! Перед долгой вечеринкой необходимо выспаться, но все трое понимают, что заснуть сегодня суждено лишь одному.