c'mon, good girl

Хорошие девочки идеальны во всем: их улыбка идеальна, словно они всегда готовы быть пойманными в объективы фотокамер; взгляд их светлый, чуть наивный и непременно внушающий доверие к хорошей девочке; макияж хорошей девочки идеально-натуральный: светлая помада, чаще — розовая, как бы говорящая, что ее обладательница — идеальна; выражение лица девочки всегда радушное, счастливое и максимально участливое: она не хочет тебя слушать, но она это сделает, потому что она — хорошая; одежда хорошей девочки хорошая: светлая, прикрыто-откровенная, потому что каждый хочет знать, что прячется под розоватым кардиганом, застегнутым на все перламутровые пуговицы. Хорошие девочки хороши во всем: в общении, отношениях, в дружбе, в учебе, в семье — во всем, что можно сделать идеально. Плохие девочки смотрят насмешливо, вызывающе, улыбаются так сладостно-порочно, будто зовут на рандеву со смертными грехами: так многообещающе растягиваются ярко-алые губы. Эти девочки носят одежду, которая кричит «трахни меня у этого дерева, парень», но их лица всегда осаждают: «если я позволю тебе». Плохая девочка знает, чего она хочет: оставаться плохой, желанной и недоступной, пусть и весь ее вид вопит о том, что она мечтает, чтобы ее пустили по кругу. Плохая девочка любит нравиться и манипулировать, ее внутренние бесы заливаются смехом, когда порядочный мальчик приглашает ее на свидание и весь сжимается под ее взглядом, когда она отвечает, растягивая слова: «если только ты сможешь трахнуть меня трижды». Она этого не хочет, но плохая девочка любит ощущение вседозволенности. Элис Купер — плохая-хорошая девочка. Плохая девочка въелась Элис Купер под кожу, впиталась в ее кровь, проникла в легкие: с каждым выдохом она выталкивает ее из себя, но вдох возвращает ее на законное место. Хорошая девочка держится за Элис Купер руками и ногами, при каждом шаге ее боясь слететь в канаву, опасаясь каждой улыбки, которая вновь может стать призывно-порочной, уничтожив ее, хорошую девочку. Элис Купер — хорошая-плохая-хорошая девочка, которая мечтает вытравить из себя этот яд и остаться идеальной — такой, какой она никогда не была.

***

— Ты не должна делать этого, если не хочешь, — Хэл, этот приторно-заботливый зануда, наклоняет голову набок, изучая взглядом жену, пока она крутится перед зеркалом, разглаживая на бедрах несуществующие складки белоснежной юбки-карандаш. Он восхищается, как и год назад, когда она дрожащим от счастья — так он всегда считал — голосом ответила согласием на его предложение, ее красотой и тем, что эта хорошая девочка — его. — Мы давно не собирались все вместе, — Элис отвечает коротко, как и всегда, когда Купер начинает ее раздражать. С чего он вообще взял, что она не хочет встретить единственных людей, которые имели дело с ее хорошей-плохой девочкой? Тех, кого она считает друзьями, с которыми ей пришлось разойтись из-за мужа, считающего, что вся эта компания плохо на нее влияет. — Хорошо, я могу забрать тебя в семь, — скрещивая руки на груди, он покачивает головой, и Элис думает, почему она до сих пор не отвалилась. Хэл подходит к жене, обхватывая ее талию широкими ладонями и касаясь носом ее виска, и радуется тому, что она снова собрала русые волосы в высокий хвост: он ненавидел, когда она их распускала и становилась похожей на одну из тех девчонок, что ошиваются с байкерами. — Я не собираюсь уходить так рано, — Элис улыбается натянуто, мягко отстраняя от себя мужа, и дарит ему легкий поцелуй в щеку, прикрывая глаза, будто последнее, что она хочет видеть — его лицо. Хорошая девочка урчит от удовольствия, потому что предел ее мечтаний — заботливый и в меру властный муж, не позволяющий думать о глупостях. Плохая девочка корчится от презрения и ненависти к этому человеку и к Элис, сдавшейся ему так быстро, что ему не пришлось разрушать ни единого барьера. — Обещаю, я не буду пить больше пяти молочных коктейлей, — она сдавленно смеется, пытаясь подарить своей неудавшейся шутке немного юмора, но лицо Хэла добреет, и он сам отступает в сторону, пропуская ее на свободу.

***

— Как в старые добрые времена, будто и не выпускались из школы, — Гермиона счастливо выдыхает, любовно поглаживая оголенное предплечье Фреда, и Элис чувствует в душе расползающийся яд под названием зависть, когда он тепло улыбается ей в ответ. Пять лет подряд они собирались в этом кафе каждый вечер, распивая коктейли и заедая школьные беды гамбургерами и мороженым, и сейчас им всем кажется, будто не было того года, когда Элис стала Купер и развалила их священный союз. Сегодня они снова лучшие друзья, готовые броситься в пучину страстей друг за друга, но сначала выпить по чашечке ароматного кофе, пока уютная атмосфера заведения расплавленным теплом проникает в легкие. — Не хватает только одного чешуйчатого байкера, — Элис пытается заставить свой голос звучать презрительно, но получается лишь слабая дружеская насмешка, от которой Гермиона и Фред весело смеются, будто это была лучшая шутка в их жизни. Купер действительно не хочет по нему скучать, не хочет чувствовать эту зияющую дыру в душе, через которую проходят все чувства, отказываясь ее заполнять заново. Но так получается, что единственный человек, которого она хочет видеть, даже не пришел на встречу старых-молодых друзей. И Элис пытается верить, что причина не в ней, что он понимает суть ее поступков. — Да уж, ЭфПи всегда может рассказать что-нибудь действительно захватывающее, — Гермиона снова улыбается, и Элис уже хочется ударить ее по лицу, лишь бы не видеть этой приторной счастливой улыбочки на лице подруги, но потом та осаждает себя: все не должны быть несчастны, если несчастна она сама. — Да, он единственный из нас, кто знает толк в юморе, — хриплый резкий голос заставляет Элис вздрогнуть, а затем через ее тело по меньшей мере трижды проходит крупная дрожь, прежде чем она осознает, кто стоит за ее спиной. — И самый скромный, да, дружище? — Фред усмехается, протягивая свободную от поглаживаний своей девушки руку Форсайту, и тот дарит ему крепкое рукопожатие, чтобы после игриво подмигнуть Гермионе, шутливо закатывающей глаза на этот жест. Единственная лишняя на этом празднике приветствий — Элис. — Не без этого, Фред, не без этого, — Джонс растягивает губы в широкой ухмылке, по-мальчишечьи покаянно склоняя голову и засовывая руки в карманы потертых джинсов, и продолжает стоять у стола. Последнее, чего он сейчас хочет — сидеть рядом с Элис. — Садись рядом со мной, — Эндрюс бросает многозначительный взгляд на Гермиону, и та сразу же перелезает на кожаный диван рядом с подругой. Как бы не старались эти двое делать вид, что все в порядке, их глаза кричали: Элис-Купер-разбила-сердце-нашему-другу. Проблема только в том, что они и не догадывались, что свое собственное она даже не стала собирать. — Так что, вы двое собираетесь пожениться? — Джонс откидывается на твердую спинку, поочередно переводя взгляд с Гермионы на куда-угодно-только-не-на-Элис, хоть она и сидела ровно напротив, боясь посмотреть на него: боясь увидеть его отношение к ней и боясь пробуждения чувств, бережно хранимых плохой девочкой. — Почему нет? — брюнетка тихо смеется, бегло глядя на Фреда, и делает глоток коктейля, преувеличенно долго попивая его через трубочку, пока все ждут ее ответа, в том числе и предполагаемый жених. — Мы любим друг друга, вроде как, — добавляет, игриво подмигивая Эндрюсу, — значит, у нас нет причин не быть вместе, верно? — Если только ты не захочешь найти себе богатого мужа и доказать всем, что ты лучше, чем есть на самом деле, — Форсайт впервые за все время, что он здесь, смотрит на Элис. Не просто смотрит, прожигает ее взглядом, в котором можно прочитать нескончаемое почемупочемупочему, заставляет девушку вжаться в диван и пожелать провалиться сквозь плиточный пол прямиком в ад. Джонс сжимает под столом руку в кулак до побелевших костяшек, борясь с желанием перевернуть этот стол, схватить ее за плечи и встряхнуть так, чтобы это лицо хорошей девочки стерлось с нее навсегда, чтобы она вспомнила, каково это — быть его. — Закажу себе еще, — Элис произносит со второй попытки, сражаясь с отказывающимися повиноваться связками, и поднимается с места, чувствуя затылком ненавидящий взгляд любимых глаз. Любимых. Хорошая девочка бьется в истерике, кричит, что дома Элис ждет муж, и отбивается от девочки плохой, победоносно улыбающейся. Купер не доходит до стойки, чувствуя, как плотина эмоций грозит развалиться на части, выливаясь слезами и размазывая идеальную черную тушь, и уносится в сторону туалета с такой скоростью, будто за ней гонится орда кобр. Сотрясаясь от рыданий и глядя на себя в зеркало, Элис думает о том, какой была бы ее жизнь, если бы она никогда не покинула ненавистный Юг — нищий, озлобленный, дикий, опасный. Полной разочарований? Короткой? Завистливой? Отягощающей? Давящей на сознание и упрекающей в бездействии, которое не позволило выбраться в хорошую жизнь? Может, счастливой? Элис никогда не думала о том, что чувствовала к Джонсу, но сейчас, когда этих эмоций в ней нет, она может сказать: тепло, радость, волнение, безграничную нежность, любовь — то, что питает. — Неужели ты научилась обижаться на правду? — Купер думает, что он появляется из ада: откуда еще можно прийти так бесшумно? По сути, она всегда считала, что он — сам дьявол, пришедший показать ей, на что она способна, если останется плохой девочкой. Джонс подходит ближе, чем может себе позволить, чтобы не потерять себя, все его тело умоляет сделать еще шаг и прижаться к ее прямой напряженной спине, сжать ее сильными руками до хруста костей, до хриплого вздоха, только вот пока не ясно, с какой целью: любить или убить. — Мы снова разговариваем? — Элис не пытается говорить ровно, ее голос дрожит, как плохо натянутая струна гитары, ее тело вторит ему, сотрясаясь не хуже земли под лошадиными копытами. Она знает, что врать и притворяться бесполезно: дьявол всегда видит правду, вытаскивает ее из сознания и вкладывает в уста, потому что хочет услышать ее сам. — Только пока ты не притворяешься хорошей, Элис, — его собственный голос срывается на непонятную хриплую ноту, когда он произносит ее имя, в кошмарах являющееся ему месяцами, и импульсивно протягивает руку к ее лицу, проводя пальцем по щеке, щекоча ее нежную кожу своей грубой. Форсайт знает, что он ненавидит ее и те чувства, которые она заставила его черствое сердце испытать, но почему тогда единственная мысль в его голове сейчас о том, как она прекрасна? — По-твоему, я не могу быть по-настоящему хорошей? — нет, Элис, не можешь: знает это сама, но хочет услышать от него. Хорошая девочка бьется в конвульсиях, когда она подается навстречу руке у своего лица и блаженно прикрывает глаза, чувствуя тепло, разливающееся по телу и пробирающееся под самую кожу. — Хорошие девочки так не поступают, — Форсайт хрипло смеется уже куда-то ей в шею, сам не понимая, как успел оказаться так непозволительно близко, пропуская вибрацию от своего голоса сквозь напряженное тело Купер. Ему нужно остаться и уйти прямо сейчас, зацеловать ее до состояния, чтобы она забыла о своем муже, и хлопнуть дверью кафе, покидая его навсегда. — То есть, они не делают вот так? — и Элис совершает невероятное: проводит кончиком языка по его кадыку, сотрясаясь всем телом от собственной смелости и бешеного пожара, сжигающего последний оплот ненависти к нему в ее сознании. Она чувствует, как дрогнула его рука на ее щеке, как сам он судорожно-надрывно вдохнул, как произнес одними губами «к черту», как срывает резьбу у его самообладания, прежде чем он прижимает ее к раковине. — Блять, Элис, — бормочет почти неслышно, впиваясь в ее губы поцелуем, от которого сносит крышу у обоих, обнимает ее так сильно, словно его цель — раздробить все кости, но ей плевать, в ее мыслях сейчас всепоглощающее пламя, в ее теле — шторм, а сама она — неудержимая сила, вырывающаяся наружу. Форсайт грубо стягивает резинку с ее волос, с болезненным наслаждением, граничащим с безумием, касаясь рукой этого мягкого русого шелка, и проводит губами по шее Элис, заставляя ее издавать невнятные всхлипы-стоны. — Покажи мне, как сильно ты скучал по мне, Форсайт, — от того, как она произносит его имя, Джонс прямо сейчас готов на любые подвиги, лишь бы она повторила это еще хоть раз: будто она все еще любит его. И он показывает: задирает ее узкую юбку до пояса, расстегивает блузку, чтобы получить доступ к ее шее, кусать ее, выдавливая из Элис надрывные стоны каждый раз, когда зубы сжимаются на нежной разгоряченной коже. Тело Купер бьет крупная дрожь, когда до ее слуха доносится лязг пряжки ремня и звук расстегиваемой ширинки, ей кажется, что все ее существо сейчас сосредоточено внизу живота, где сладостно-мучительно томится возбуждение. Джонс целует ее коротко, чтобы прикусить и оттянуть нижнюю губу, снова и снова наслаждаясь звуками, которые издает его плохая девочка, которая все это время напрасно пыталась быть хорошей. Форсайт вытрахивает из Элис любые мысли, кроме как о нем, клеймит ее кожу жестко, почти жестоко, беспощадно и до сумасшествия желая, чтобы она вспомнила его, запомнила и не смогла стереть из памяти никогда, не смогла вытравить его из себя, как не смог избавиться от ее яда он сам. Пусть она любит его, ненавидит, презирает или вспоминает, как он трахал ее каждый раз, как в последний, только бы не смогла вырвать его из своего сердца. И когда она уходит, тихо и насмешливо обронив «встретимся через год, Форсайт», он понимает, что она не забудет. Оставляя его, единственного мужчину, которого когда-то любила, Элис понимает, что хорошими девочками не становятся, забыв все то, что держит тебя на плаву, ими рождаются.

И Элис Купер определенно плохая девочка.