Случайность

Давида разбудил птичий щебет. Он открыл глаза и понял, что не знает, где находится. По потолку скакали солнечные зайчики. С открытого балкона, развевая занавеску, в комнату задувал сладкий, летний ветер. Он ощущал приятное дуновение на обнаженной груди и плечах. Давиду очень хотелось пить. Он хотел встать, но только сейчас почувствовал, что чья-то рука и нога закинуты на него как на чью-то собственность. Он медленно повернул голову и увидел волнистые локоны пшеничного цветы, непослушно разметавшиеся по подушке. Тарьей глубоко и спокойно дышал, уткнувшись лбом в плечо Давида, замершего от неожиданности. Теперь он лежал, боясь пошевелиться, и напрягал память как мог. Вчера они много пили. Это было очевидно по тому как раскалывалась голова, как сухо было в горле, и с каким трудом работали мозги. А еще где-то между пятой банкой Туборга и этим летним утром лежала большая туманная пропасть. Давид с зарождающимся ужасом обшаривал эту пустоту. Он еще раз посмотрел на мирно сопящего Тарьей, перевел взгляд ниже. Тарьей спал в рубашке. Расстегнутой. Нет, кажется, разорванной, потому что Давид заметил отсутствие пуговиц и торчащие на их месте нитки. Это была дорогая рубашка. Вчера они много пили. Насмотревшись на измученную одежду, Давид наконец решился перевести взгляд еще ниже, он чуть приподнял одеяло, стараясь двигаться очень осторожно. Да, как он и опасался. Давид опустил край одеяла и снова уставился в потолок. Они оба были без трусов. Вчера они много пили. Давид снова вернулся к краю пропасти, лежащей на месте вчерашней ночи. Кое-что стало проясняться. По крайней мере, он вспомнил, что это его руки нетерпеливо и грубо расстегивали серую рубашку Тарьей, лишая ее пуговиц. Момент, в котором они оба оказываются без штанов и трусов, все еще оставался скрыт за туманом похмелья. Тарьей неожиданно заворочался, Давид затаил дыхание. Он еще не придумал, что говорить и как реагировать, он не был готов к растерянному или яростному, а может испуганному взгляду друга. Но Тарьей лишь повернулся на спину и продолжил сладко посапывать. Давид кинул взгляд на его лицо. Что-то было не так. Нижняя губа Тарьей распухла, в правом уголке виднелась красная ранка. Это не было похоже на укус. Давид пошарил в воспоминаниях. Да, что-то было связано с разбитой губой его друга. Его собственные руки. Давид поднял их перед лицом. На костяшках правой виднелись свежие ссадины. Стоило Давиду их заметить, как рука тут же начала болеть. Что произошло? Он ударил Тарьей, а потом они разделись? Да, вчера они много пили. Вопросов становилось все больше, жажда усиливалась. Теперь, когда Тарьей перелег на подушку, Давид мог наконец попытаться сесть, а затем встать и сориентироваться, в чьем же доме он проснулся. Только он хотел выполнить первый пункт плана, как на балконе вдруг послышался громкий шелест перьев. Какой-то наглый голубь чуть не залетел в комнату. Давид посмотрел на Тарьей, потому что от этого резкого хлопка птичьих крыльев парень вздрогнул и проснулся. Он сонно поводил глазами по потолку, видимо точно также не понимая, где находится. Только через несколько секунд он почувствовал присутствие Давида и повернулся к нему. — Какого хрена? — были его первые слова. Давид чуть пожал плечами и осторожно покачал звенящей словно хрусталь головой. Тарьей хотел зевнуть, но только открыл рот, как тут же застонал и прижал руку к ушибленной губе. — Блять! — видимо пока он не был готов говорить по-человечески. Тарьей провел пальцами по открывшейся ране на губе, а затем посмотрел на подушечки пальцев. На них виднелись следы крови. — Что вчера было? — наконец он смог изъясняться более вразумительными выражениями. — Эм… — Давид так и не нашел что сказать, все это время он лишь бездумно наблюдал за другом, — вчера мы много пили. — Это я и так понял, — пробормотал Тарьей, все еще морщась. Он попытался сесть. Давид прижал руки к телу, чтобы ненароком не задеть его. Почему-то он считал, что любое касание может спровоцировать что-то неожиданное, наподобие того, что скрывалось во мгле вчерашних событий. Тарьей удалось сесть с третьей попытки. Только тогда он заметил, что стало с его рубашкой. — Черт! Черт, черт, черт, — повторял он, разглядывая те места, на которых когда-то были пуговицы. Давид ждал. Оторванные с мясом пуговицы не были таким же сюрпризом, как-то, что ждало Тарьей под одеялом. — Это была моя любимая рубашка, — он продолжал оплакивать усопшую. — Мало того, что я получил вчера ни за что ни про что, так теперь еще и рубашки лишился. Давид оживился. Тарьей помнил о вчерашнем дне больше него. — Получил? В смысле? — В смысле, на улице какие-то идиоты попросили закурить. У нас не было сигарет и им это не понравилось. В итоге, один из них, кажется тот лысый, ударил меня в лицо. Потом ты ударил его. А потом…мы долго бежали. Давид еще раз посмотрел на свою правую руку. Раны были получены в бою, что ж, это его успокоило. Но совсем ненадолго. — Потом мы пошли к тебе. Выпили. Пошли ко мне. Выпили. Несколько раз, — Тарьей нахмурился и облизнул сухие губы. Его тоже мучила жажда. Наконец он тяжело вздохнул и хотел было уже перелезть через Давида как вдруг замер. Голым бедром Давид ощутил касание ноги Тарьей. Судя по взгляду Тарьей тоже это почувствовал. Он поднял одеяло и долго смотрел на их голые ноги, словно не понимая, что это за поленья тут лежат. Давид уже давно перестал дышать, наверно он даже посинел немного, но сейчас цвет лица его беспокоил меньше всего. Наконец Тарьей опустил одеяло и еще несколько секунд таращился в эту же точку. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как пролетая мимо открытой балконной двери, что-то басовито прожужжало. — Почему. На. Нас. Нет. Штанов? — наконец заговорил Тарьей. По его голосу еще не было понятно, злился он или расстроился. — Ну… — протянул Давид, — наверно… они запачкались. Он не был уверен, что именно так все и было. Тарьей повернулся к нему. На его скулах играли желваки. — А почему на нас нет трусов? — задал он закономерный вопрос. Давид набрал воздуха, чтобы ответить, но слов не нашлось. Он шумно выдохнул и развел руками. — Мы вчера…не только пили? — Тарьей растерянно смотрел на друга. — Ну.хм.мм.ээ… — Давид пытался что-нибудь сказать, но сдался и снова просто пожал плечами. Тарьей попытался быстро и не касаясь Давида, оказаться, наконец, на полу, но зацепился за одеяло и рухнул на друга. Давид улыбнулся как дурак. — Чего ты лыбишься? — пробурчал Тарьей. Упираясь руками о грудь Давида, он смог подняться и встать с дивана, на котором они оба каким-то чудом поместились. Давид все это время спрашивал сам себя, а чего он лыбился-то? Спрашивал, пока не посмотрел на Тарьей, оказавшегося теперь без прикрытия. Утреннее солнце лениво облизало его стройные ноги и сверкнуло на ягодичной впадине. Жажда Давида стала практически невыносимой. Тарьей нагнулся, подбирая с пола свою одежду. Давид не мог оторвать взгляда от его тела. Он ощутил приятную дрожь, прокатившуюся от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сердце забилось чаще, ладони вспотели. Сексуальное возбуждение боролось с алкоголем и растерянностью. Тарьей наконец надел трусы, но Давида это уже не спасло. Он был благодарен удаче, что его стояк был прикрыт одеялом. Что-то вчера произошло, что-то такое же зубодробительное как внезапная драка на улице. Отчего Давид теперь ощущал себя другим человеком. — Черт! — неожиданно ругнулся Тарьей, сделав шаг к двери. — Что такое? — Давид вынырнул из внутренних переживаний. Тарьей вздохнул. — Угораздило же нас!.. — Что? — Вчера мы не только пили, — юноша обернулся к Давиду, — потому что у меня чертовски болит…задница. Внезапно он попытался пнуть Давида по ноге: — Какого черта, Давид? Какого хрена вчера было? Давид обеспокоенно посмотрел на него, он не боялся травм, его тревожило испуганное выражение на лице Тарьей. — Эй, эй, тише, — он сел и одним движение притянул совершенно не ожидавшего это друга к себе на колени. Он обнял его, хотя тот дергался и сопротивлялся. — Какого хрена?.. Ну, зачем? Ну, как?.. Зачем мы это сделали? — ворчливое настроение Тарьей сменилось растерянным, жалобным, а затем он затих в руках Давида. — Мы просто очень много пили вчера, — наконец забормотал он, — напились и…это все случайность. — Да, случайность, — повторил Давид, хотя прекрасно понимал, что когда пелена забытья спадет с его памяти, и он вспомнит все, что делал и чувствовал прошлой ночью, от этой случайности не останется и следа.