Девушка с синей лентой

      Был май. Цвела сирень и её запах примешивался к разгоряченному воздуху, крепкому духу пота и изношенной одежды. Садилось солнце. Оно, словно в насмешку над несчастными, залилось в оконце барака яркой полосой.       Здесь, в тёмной бревенчатой постройке, все были обречены на смерть. Тех, кого не расстреляют вскоре, уж точно погубит болезнь. Часть пленных уже лихорадило, четверо из них находились в беспамятстве и, сквозь озноб, иногда стонали что-то в бреду. Возможно, их участь будет самой лёгкой из наших. — Что, партизан, ждёшь чего-то? Я оглянулся. Это говорил старик в истрёпанном жилете поверх грязной рубахи. Он кивнул на подслеповатое оконце, к которому я жался, ловя последние лучи солнца. Я не ответил.       «Партизан». Это прицепилось с того дня, когда меня скрученного и избитого втолкнули сюда. Фриц, закрывая дверь, тогда бросил «партизан» на своём языке. Да, я им был. И не жаль, что попался, главное — отряд успел уйти.       Я устало припадал к стене. Только бы не заболеть. Хочу прожить последние отведённые мне дни все понимая. Я хочу видеть этот май. Да, пусть из крошечного окна, но видеть его. Моя восемнадцатая весна… Только бы не заболеть. Пусть меня не волокут безвольного к стене, пусть я сам дойду. Тогда я смогу увидеть и заросли сирени, и пыль в солнечных лучах, и небо, что будет так же безмятежно. И…       Меня отвлёк шум. К постоянному гулу немецких голосов и топоту сапог добавился рокот двигателя приближающейся машины. Я заморгал и, щурясь в лучах, всмотрелся. Ворота поспешно открыли и в них въехал чёрный немецкий автомобиль. Солдаты выстраивались, на них прикрикивали, пассажирскую дверь открывал шафер. Я разглядел высокого мужчину, в отглаженной черной форме, что хорошо сидела на нем. Он осмотрелся и пару секунд я наблюдал его профиль. Выбритое лицо, плотно сжатые губы. — Оберфюрер снова приехал, кажись. — приглушённый скрипучий голос старика в жилете. — То-то они лоск наводили.       Солдаты отдали тому честь и поприветствовали. Тем временем из машины вышел второй её пассажир. Серое платье на худощавой фигурке раздувал ветер, каштановые волосы отливали бронзой в свете заката. Оберфюрер обменялся несколькими короткими фразами с лейтенантом, затем обернулся на девушку и они двинулись в сторону отведённых под жильё зданий. Они проходили близко к бараку, всего метрах в семи. Ветерок подхватывал кончик синей ленты в её косе. Соня! Это же Соня!       Я не мог отвести взгляда. Как же так? Почему она сейчас идёт позади этого немецкого офицера?       Синей атласной змейкой лента вилась в воздухе, плясала вместе с рыжеватыми прядями. Соня! Соня! Ну же, посмотри на меня! Сонечка! Тонкие белые руки теребят краешек платья, глаза опущены. Соня!       Она останавливается и медленно поднимает голову. Я здесь! Соня! Только заметь меня!       Встретившись с её глазами, я замираю. О, то были глаза умершего человека. Голубые и ясные когда-то, глаза Сони теперь приобрели безжизненную поволоку, смотрели безразлично и грустно.       Я, ухватываясь за бревенчатые выступы, сколько мог подтянулся к оконцу. Она моргнула, узнавая меня. Мелькнул ужас на бледном лице и руки её инстинктивно легли на припухший живот. — Соня… — прошептал я. Офицер обернулся, нахмурил брови и ухватил девушку за локоть. Соня вновь вперила взгляд под ноги, руками сжав ещё сильнее краешек платья. — Кто? Кто это? Охрипшим голосом спросил я кого-то, даже не обернувшись.       Старик, кряхтя, поднялся и выглянул. Оберфюрер, Соня, конвой и провожатый уже почти скрылись за блоком. — Подстилка немецкая. — он сплюнул и отвернулся. Солнце село, группа людей исчезла из виду. Я тяжело опустился на земляной пол. Старик закашлялся в рукав, затем как-то озлобленно уставился на меня. — Нечего. Нечего так смотреть. Под немца легла, а теперь и выродка фашистского ему родит. Знать, отец мало её лупил, раз такую участь выбрала. Лучше б умерла, чем так. — он опять закашлялся и отодвинулся. — Что ты смыслишь, старый? — грубо одернула женщина в полинялом платке на русых волосах с проседью. — Разве спрашивал её кто? Но старик продолжал кашлять, а потом притих и тяжело задышал. Женщина махнула рукой и тоже затихла.       Я не мог вымолвить и слова.       Соня… Я видел её в последний раз больше года назад. Когда с её старшим братом Славой, моим погодкой, уходили из деревни к партизанам. Ей было шестнадцать. Розовощекая, с россыпью полупрозрачных веснушек, она была всегда весела. Ах, знал бы Слава! Мы вернулись в деревню с отрядом слишком поздно. Нам достались только головешки домов да тлеющие тела. Слава тогда как обезумевший бежал к тому месту, где когда-то был его дом. Не было больше матери, младших братьев и сестёр. Мы искали. Ещё два дня копали братскую могилу и стаскивали к ней бывших односельчан. Сони, как и нескольких других, не было среди мертвых. Я похоронил её для себя и велел тоже сделать Славе. Но тот все верил. Не зря. Знай он, что его сестра жива, здесь, он пришёл бы за ней. Не побоялся, ослушался бы командира, пошёл бы один. И не скажешь ему никак. Жива. Жива. Что же случилось после нашего ухода? Соня, Сонечка. Если бы только Слава знал…

***

      Ночью лаяли собаки. Прожекторы со сторожевой вышки периодически скользили и по нашему бараку, на секунду роняя прямоугольник электрического света на спящих пленников. За стеной сначала устало переговаривались немцы-дежурные, но вскоре замолчали. Лишь ближе к полуночи пришла их смена. Сыро и холодно. Я лежу на остывшей земле. Рядом сквозь сон кашляет старик, ворочается. Наконец-то забывшись беспокойным болезненным сном, я почти сразу же был разбужен. Вновь зашлись в лае псы, застучали сапоги и кто-то громко возбужденно заговорил на чужом. Застучали замком, двери барака открыли. Потянуло по земле ночным холодом. Желтоватый луч фонаря прошёлся по стенам, затем выхватил из мрака тела спящих и метнулся в мою сторону. Я крепко зажмурил глаза. Шаги приблизились и остановились совсем рядом. Затем последовала речь на нашем с сильным акцентом: — Вставай. Командующий просит врач. Кто-то неуклюже поднялся, солдаты с пленным вышли и вновь стало темно и тихо. Я некоторое время тупо смотрел в темноту, а затем медленно перевернулся на спину. Забрали ту женщину с выгоревшим платком — её место сейчас было свободно. Зачем оберфюреру врач понадобился из наших? Своих не хватает будто? Заболел. Так ему и нужно, немчура поганая. Пусть врач опоздает, пусть он сейчас сдохнет.       Я больше уже не мог уснуть. Все вспоминал глаза Сони. В них было отчаяние и боль. Маленькая хрупкая девушка. Что она могла против этого мужчины в форме? А я? Я сейчас так же бессилен. И выть от этого хочется.

***

      Женщина вернулась когда уже светало. Я не спал. Она стянула с растрепавшихся волос платок, опустилась на пол недалеко от меня. — Заболел он? — мой тихий хриплый вопрос прорезал утреннюю тишину. Она повернула ко мне лицо. Глаза серые с сеткой красных капилляров, бледные губы. — Куда уж ему. Девчонка та. Сердце замерло от страшного предчувствия. — Что с ней? — я сглотнул. — Выкидыш ночью был. А я акушеркой в областной больнице работала, знаю. Хоть и от врага, да невинную душу жалко. Забрал Бог себе ребёночка. Помолчав немного, она извлекла из складок юбки что-то, некоторое время подержала в руке, потом все же протянула мне. — Тебе просила передать. И сунула мне в ладонь синюю атласную ленту. Я схватил её, сжал в кулаке. — Спасибо. Женщина хмыкнула, повернулась на бок, спиной ко мне, и замолчала.       Весь следующий день я провёл у оконца, ища глазами Соню. Нет, я её не видел. Под вечер меня знобило. Трясло от холода, позже, ночью, бросило в жар. Я смежил веки только под утро, проснулся поздно и уже больным. Меня шатало, ноги казались ватными, а мысли туманились. Но я все равно поднялся и, прислонившись к стене, выглядывал в окно. А там был май. Там все золотило солнце и цвела сирень. Там… Не в нашем сыром и тёмном мирке.       Старик долго кашлял, сипел, лёг спать. Мы стали будить его под утро. Холодный, с побелевшими губами. Поздно.       Соседство с мертвым не прельщало, но у меня уже не было сил даже оттащить его в сторону. Так тот и остался полулежать, прислонившись спиной к стене.       Не понимая, день сейчас или уже ночь, какое сейчас время года, да и год какой, я дрожал от холода. Забываясь на счастливые минуты, я что-то бормотал. Но в голове было лишь одно — медь её волос в золотом луче, синяя лента и голубые печальные глаза. Ту синюю ленту я зажимал в руке. Её синюю ленту.

***

      Громкие голоса. Слишком громко! Я зажимаю уши, корчусь на земле. Прошёл месяц или мгновение, я не знал. В ушах невыносимо звенело. Все плыло перед глазами.       Что-то кричали на немецком. Шумел мотор. Я, едва не потеряв сознание, пытался подняться. Бессмысленно. Бесполезно. Затих вдали мотор. Шаги участились, голоса ближе и громче.       Из последних сил я смог сесть. Затем слабо огляделся. Из полусотни пленников живы были только шестеро. Но и те были либо в бреду, либо были слишком слабы. Остальные так и лежали на земле, свернувшись, словно ещё спали. Я повернул голову. Женщина рядом спала, свернув платок под голову. Я дотронулся до её руки. Та не пошевелилась. Что-то выплескивали за стеной. Словно воду разливали. Вновь что-то кричал немец. Затем странный взвывший шум.       Я не сразу обратил внимание, что теперь на пол падают оранжевые отблески. Запахло гарью и дымом. Огонь? Мне было слишком холодно, я не чувствовал огня. Сейчас я закрою глаза и тоже усну. Мне станет тепло, больше не будет больно. Там нет боли. Там мама. Мне стоило прикрыть глаза, как вновь передо мной прядь каштановых волос в закатном солнце и синяя змейка ленты. Соня.       Её глаза больше не грустны. Они вновь чистые и наивные. А на её щеках снова бледные веснушки. Соня.       Она улыбается, щурится от солнца. Соня.       У неё охапка васильков и она прячет в них лицо, с раскрасневшимися щеками. Соня…       Как жарко. Мне слишком жарко. Душно и не хватает воздуха. Кто-то закашлялся. Я хватал воздух ртом как рыба. Горло обжигало, нос втягивал горький едкий запах.       Я резко открыл глаза. Барак заволокло дымом, кто-то тихо кашлял, потом утих. Я пытался встать, но не смог. Кое-как пополз к дверям. От стен дыхнул жар, обжигая меня. Трещало дерево, сыпались искры.       Толкнувшись в дверь, я отчаянно завыл. Заперто. Жар лизнул лицо. От боли я повалился обратно на пол. От дыма лились слезы и я больше ничего не видел. Прижав к груди ладонь, с зажатой в нею лентой, я услышал треск вверху.       Прежде чем я потерял сознание от боли, послышался грохот с улицы. А дальше была тьма.       Это был май. А я лежал в кустах сирени. И воздух пах совершенно восхитительно. Дрожали её ресницы, скрывая застенчивые голубые глаза. Она перебирала медные пряди, заплетая косу. И вплетала к ним атласную ленту.       Я куда-то падал. Высоко. Темно. Я ударился о землю и весь воздух вышибло из груди. Со стоном втягиваю воздух. Больно. С губ вновь срывается стон.       Приоткрыв глаза, я долго всматриваюсь. Тёмное пятно надо мной приобретает очертания. Дощатый потолок.       Неужто ничего не было? Но нет, слишком болит все. Какой ценой даётся каждый вздох!       Ощупываю сначала руки одну за другой. Целы. Потом шею и перехожу к лицу. Кривлюсь от боли и едва не кричу. Осторожно подношу руки. Правая половина головы вся в бинтах, а до свободных участков и не дотронешься. Жив. Жив! Маячит чья-то фигура. Славка! Слава! — Славка! — прохрипел я. — Молчи, молчи! — он машет мне рукой, наклоняясь. — Молчи, дурак! Снова раны откроются! Бинтов больше нет! — Славка, она жива. — еле слышно хриплю я. — Соня. Я неохотно разжимаю правую руку и показываю ему синюю ленточку, всю в копоти. — Мы найдём её, Слав, найдём.