Я просто хочу обнять тебя, позволишь?

Рукия пытается жить, как раньше, не вспоминая ни про тот случай, ни про то, что случилось после той памятной ночи. Рукия пытается не думать и не вспоминать то, из-за чего теперь по ночам не может заснуть, уже и не сдерживая рвущиеся наружу слёзы. Рукия пытается не смотреть в откровенно жалеющие её глаза и держаться так, будто это для неё ничего не значит. Ну и что, что теперь она не может ни к кому прикоснуться? Ну и что, что теперь она не может почувствовать, как её, чуть надавливая на хрупкие плечи, обнимают, пытаясь успокоить? Рукия пытается, только выходит у неё не очень. Теперь рядом с ней часто сидят старые знакомые, которые что-то говорят, говорят, говорят, только Кучики их даже не слушает. Она постоянно находится в толпе шинигами, но каждую секунду, сквозь постоянные крики, она чувствует себя одинокой. Просто потому что все те, кто идут рядом с ней, говорят с ней, помогают ей, держатся от неё на расстоянии. Ради её же блага…

***

По ночам Рукии плохо: она неспециально, честно, вспоминает то время, не забывая ни про какие мелочи. Она помнит, как что-то далёкое поблёскивало в полной темноте на улице Каракуры — была ночь, глубокая ночь, и освещение шло лишь от немногочисленных фонарей. Она помнит, как они почти всем отрядом гнались за уходящими пустыми — уничтожить этих монстров было несложно, сложно было то, что их нужно было привести живыми по приказу Куроцучи. Она помнит вскрик боли где-то совсем близко от неё, помнит, как в тот же момент где-то слева, в темноте, упало безжизненное тело рядового шинигами. Она помнит, как подбежала, помнит, как не заметила движение сбоку от неё, помнит, как сама закричала, и помнит, как теряла сознание. Рукия помнит, хотя и не хочет, а после встаёт в холодном поту и долго, безмолвно, совсем-совсем тихо, почти не издавая звуков, притягивает к себе колени и чуть плачет, изредка всхлипывая. А после подолгу смотрит на свои руки и думает о том, что ещё недавно она могла ощутить другую руку, сильно сжимающую её, будто на удачу; думает о том, что ещё недавно она могла подбежать к друзьям и, радуясь законченной битве, могла похлопать их по плечу и улыбнуться в ответ их воодушевлённым лицам. Думает о том, что ещё недавно у неё было всё, хотя сама Кучики раньше и не подозревала, как это на самом деле важно.

***

По утрам к Рукии постоянно приходит Ренджи, чуть криво улыбаясь. Глаза у того красные, «от недосыпа, наверное, » — думалось Рукии; а волосы взъерошены больше, чем обычно. Абарай пытается хозяйничать у неё на кухне, но шипит, чертыхается, а после подходит к ней и подносит одну чашку разбавленного кофе, возвращается и ставит ещё одну — с более крепким. Ренджи касается кружки с рисунком розового зайчика с длинными ушами, проводит по ней пальцами и улыбается горько, вымученно. Рукия тянется за своим кофе и уже хочет схватить чашку и положить свои ладони поверх тёплых ладоней друга, но тот быстро убирает руки и тотчас хватается за свою, стараясь не смотреть ей в лицо. Кучики обречённо выдыхает, берёт в руки кофе и медленно его отпивает, чувствуя исходящее тепло от маленькой кружки. Рукия надеется, что это тепло осталось после рук Абарая, потому что это всё, чем она может довольствоваться. Рукия отпивает ещё пару глотков, и ей становится самую малость легче — по крайней мере, на это она надеется. А ей всё так же хочется прикоснуться к лучшему другу, как прежде.

***

Рукия смотрит вниз чуть виновато, опустив голову и не желая встречаться взглядом ни с капитаном, ни с Ренджи, ни с Бьякуей. Она понимала, что после того случая с тем странным пустым, полностью сломавшим ей жизнь, в Готее она не задержится надолго — зачем им шинигами, который может умереть от одного случайного, мимолётного касания? Зачем им шинигами, за которым придётся следить больше, чем за собственным врагом? Зачем им она, когда она сама себе уже и не нужна? Даже не задумываясь, Рукия тотчас отвечает уже давно приготовленную фразу и поднимает взгляд, пытаясь выглядеть более уверенной: — Я всё понимаю, Укитаке-тайчо. Спасибо большое за всё, что делали для меня всё это время. Я благодарна вам и всему отряду в частности, а также тем, кто был со мной рядом. А после разворачивается и думает о том, что всё же, как часто Кучики бы об этом не думала, ей всё же больно. Хочется что-то сказать про то, что Рукия не виновата, про то, что Рукия сможет, её уже ничего не волнует, Рукия говорит сама себе, что её ничего не держит — она способна погибнуть, если такова её судьба. Не просто же так получилось, что именно её ранил именно тот пустой. Таких совпадений просто не бывает. Кучики просто хочет выкрикнуть, что ей ничего не надо, просто дайте дотронуться до тех, кто ей важен, и она будет счастлива. Ей просто хочется выкрикнуть, что ей страшно и больно от этих желаний, от того, что между её жизнью и её смертью хрупкая нить. Рукия просто хочет выкрикнуть, что она успела устать за эти пару недель больше, чем за всю свою жизнь, и что ей уже ничего не надо, просто верните старую жизнь… И она кричит. Только никто не слышит. А она молча ступает по дороге, молча подходя к особняку, молча думая о том, что Бьякуя Кучики — последний человек, которого ей хочется сейчас увидеть. И первый человек, которого хочется обнять.

***

Рукия не отзывается на все просьбы брата выйти из комнаты. Рукия не отвечает на все угрозы, когда капитан шестого отряда слишком сильно злится (другой бы не заметил изменений в его голосе, но Кучики — не кто-то «другой»). Рукия просто молча смотрит куда-то в одну точку, когда в дверь перестают стучать, а неприятный гость тихими шагами не начинает отходить от её комнаты. Она понимает, что поступает эгоистично, но думает: «Раз в жизни можно» и продолжает уже несколько дней не показываться никому. Тем более, Бьякуе. Кучики не хочет выходить из комнаты и смотреть на брата, потому что понимает, если она не поступит сейчас эгоистично — посидит взаперти в одиночестве, — то, что сделает она потом, будет ещё более эгоистичным. Ведь от потери всего, чем она жила всю свою жизнь, Рукия до сих пор не оправилась, а единственное, что сейчас может её успокоить, — объятия… любимого человека. Рукия не хочет делать другому человеку больно, потому и сдерживается, не хочет исчезать так просто, чтобы другие сожалели. Рукия не хочет делать больно, поэтому сама молча переносит всю боль в одиночку, лишь изредка позволяя себе сентиментальность.

***

Проходят недели, а Рукии всё так же больно; она никак не может свыкнуться с потерями и иногда-иногда вспоминает всё то, что было, кажется, в прошлой жизни, только больше не плачет — слёзы тоже могут закончиться. Проходят недели, а Рукия всё так же пускает в свою комнату лишь прислугу, что каждый день приносит ей еды, которая всё так же продолжает стоять на столе почти нетронутой. Кучики свыклась с тем, что теперь она одна; ей даже в какой-то степени стало приятно, что к ней не подходят. Лишь маленькие записки, что Бьякуя всё так же присылает вместе с прислугой, также лежат нетронутыми с тарелками, полными едой. Рукия не может понять, почему она не выкидывает их, но и прочитать не может — слишком свежи воспоминания. Кучики тихо подходит к забитому столу, касается нескольких аккуратно сложенных бумажек и чуть ли не хнычет от того, что думает: «Он дотрагивался до них, дотрагивался!» И вроде ничего серьёзного в этом нет, только человеку, который и этому будет рад, не по себе. Для Рукии это слишком сильный удар по той ещё довольно шаткой баррикаде, что она пыталась выстроить против всех, в надежде, что так будет легче. Рукия, прикрывает глаза, из которых по щекам стекают солёные слёзы, и всё также еле-еле касается пальцами записок. Слишком. Больно. Проходят недели, а Рукия всё так же не может забыть человека, прикоснуться до которого раньше мешала гордость, а теперь — мысли, предвзятые суждения и просто идея того, что после этого она исчезнет, а Бьякуя в который раз останется ни с чем. Проходят недели, а Рукия всё ещё терпит, хотя и не уверена, что выдержит ещё долго.

***

Рукия не считает дни, но зарисовывать палочками на стене каждый раз, когда солнце заходит и восходит, считает глупостью и занятиями для сумасшедших. Рукия не считает себя сумасшедшей, однако все доводы оборачиваются против неё — она давным-давно сошла с ума, а теперь пожинает плоды. Через какое-то время — Рукия ведь не считает точное число дней, что она здесь находится — к ней в комнату рвётся Ренджи, изо всех сил крича: — Пропустите меня к ней! Рукия! Рукия, ты слышишь меня?! Пропустите! Мне нужно с тобой поговорить, Рукия! — Кучики слышит, как Абарай расталкивает прислугу, что стоит у него на пути, и вот он уже стоит и стучит по двери, приговаривая: — Рукия… Рукия… Рукия… Девушка не отвечает, ей страшно — впервые за долгое время к ней кто-то ломится, впервые за долгое время она с кем-то поговорит. Ей страшно — она боится чем это всё может закончиться, но, как завороженная, подходит к двери и отпирает замок, тотчас отходя к стене. Дверь буквально вылетает, и в следующее мгновение перед ней появляется Ренджи, безумно счастливый от того, что он видит Рукию, его Рукию! Абарай вспыхивает, забывает обо всём, подходит к ней и тянется за объятиями; Рукия видит всё, как в замедленной съёмке и успевает обдумать, кажется, абсолютно всё: — Обними меня, прошу, Ренджи! Обними меня! Я слишком устала от всего! Лишь прикоснись ко мне! Прошу, прикоснись! В момент, когда между ними остаётся совсем небольшое расстояние, глаза Ренджи распахиваются, и он резко отпрыгивает, удивлённо смотря на девушку, что сама тянулась за его объятиями. — Рукия, не надо. — Голос Абарая совсем не слушается; он что-то говорит сам себе, а после тихо-тихо встаёт и подходит к шкафу Кучики. Достаёт оттуда какую-то ткань и, смотря слишком грустно, будто всё происходящее приносит ему гораздо больше боли, чем самой Рукии, подходит к девушке и накрывает её руки этой самой тканью. — Рукия, прошу, выслушай меня, — начинает Ренджи, а Кучики очень пугает та самая шёлковая ткань, бордовых цветов, что лежит на её сжатых ладонях. — Рукия, ты не представляешь, как мне больно, — хмыкает. — и грустно. Он замолкает на мгновение, будто о чём-то слишком долго размышляет, будто все эти размышления приносят ему страдания, а после усмехается и кладёт свои руки поверх её и бережно сжимает сквозь тонкую дорогую ткань. — Ты, наверное, это не сможешь представить, но, Рукия, я люблю тебя и очень давно! — практически выкрикивает Абарай и зажмуривает глаза, ожидая реакции, что делает его жутко похожим на ребёнка. Кучики, конечно, удивлена, только все эмоции, что она могла бы испытать, ей давно забылись, поэтому та и не могла ничего сказать — она и сама не знала, как среагировала на это признание. Наверное, ей было в какой-то степени жаль, а ещё хотелось сделать для него хоть что-нибудь, поэтому девушка и ответила именно так: — Ренджи, прости, я не знаю, люблю тебя или нет, но ты для меня особенный, и это правда. — Рукия и сама не знала, что после всего всё ещё умеет так мило и по-доброму улыбаться. Абарай раскрывает глаза, в которых так и видно то обожание и любовь, что он испытывает к подруге детства, что Кучики удивляется, как она не заметила этого раньше. А после парень надвигает ткань выше, на лицо, так, что оно полностью стало покрыто шёлком, и медленно стал наклоняться, закрыв глаза. Рукия какое-то время не знает, как реагировать, но в последнее мгновение, когда она уже видит лицо Ренджи прямо перед своим, понимает, что нужно делать. И лишь когда Абарай чувствует своими губами губы черноволосой девушки без какой-либо преграды в виде ткани, он понимает, что произошло. Он просто распахивается глаза от удивления, сглатывает, когда видит, как понемногу тело подруги стало бледнеть, и с силой бьёт по стене рядом с ними. — Зачем? — Слышит Рукия. — Чтобы сделать тебе приятно напоследок, Ренджи. Она не говорит то, что думает, потому что сказать: «Потому что так Бьякуя будет не так сильно грустить и так долго помнить её» — будет сродне оскорблению. Рукия понимает, что скоро всё закончится, и слегка улыбается, а после спрашивает: — Приготовишь мне как-нибудь ещё кофе? И слышит в ответ: «Обязательно, только тогда отдам его тебе прямо в руки».

***

Они оба до самого конца не знали, что Бьякуя Кучики видел и слышал всё, что здесь происходило. Они оба до самого конца не знали и не узнают.