Небо и земля

Он любит небо. Иккинг и дня не может прожить без полетов. Седло, щелчок и резкий рывок вверх. Вот оно. Преодолевая притяжение земли, что жадно хватает своих детей за лодыжки (лишь бы не оторвались, лишь бы не оставили родные серые камни), Хеддок окунается в бескрайний лазурно-ледяной океан. Свобода О, сколько раз он пытался найти способ жить в небе, все время летать самому — наравне с чешуйчатыми братьями. Провожая солнце, Иккинг спрыгивает с Беззубика, расправляет кожаные «крылья» и представляет себя драконом: огромным величественным древорубом цвета осеннего леса, или грозным рогатым тайфумерангом, а, может, как и его друг, неуловимой ночной фурией. Иккинг живет контрастами. Живет цветами безумного заката, яркими бликами на воде, звуками яростного грома: главное — громче, главное — больше, главное — выше. Юноша раздвигает руки как можно шире и обнимает бескрайнее небо, жадно впитывая в себя легкость облаков и мудрость ночных огней. Ветер ласково треплет шоколадные пряди, расплетая маленькие косички. Разряженный воздух огненными волнами обжигает легкие изнутри. И… это ли не счастье? Это ли не чувство той беспечности, которую невозможно ощутить, стоя на холодной-нелюбимой-неприветливой земле?! Но потоки ветра ослабевают, Иккинг медленно опускается все ниже, а Беззубик устает дрейфовать в звездных водах. Сколько бы раз он не взлетал, сколько бы раз не хватался руками за ускользающее меж пальцами шелковое счастье, столько же приходится приземляться. Где-то под броней слышится вопль драконьего сердца. Хеддок может сесть на дракона и улететь, оставив Край на несколько дней. Он изучает местность, рисует карту, ищет новые виды драконов, прочищает голову или сбегает от проблем. Уж ей ли это не знать. Когда Иккинг наконец-то показывается на горизонте, Астрид перестает натачивать секиру, чертыхаясь, слезает с крыши и идет встречать. Сначала он, естественно, получит в живот, за то что оставил ее одну. Уставший викинг начнет что-то мямлить, пытаясь оправдаться, но Хофферсон на это плевать (давайте будем честны). Астрид редко дает волю чувствам, но, пока никто не видит, она обнимет Иккинга, с силой прижмется к его груди, вдыхая растертым носом запах неба. Его запах. Конечно же, Иккинг хочет жить в небе: бесконечно летать, вспарывая гребнем вату персиковых облаков. Но дело даже не в чертовой силе притяжения, не в долге будущего вождя или заботе о викингах. Просто его держит якорь. Он голубоглазым гарпуном застрял в сердце (будто еще один неосторожный вдох и разорвет на кусочки), привязал золотой нитью к тонкому запястью, а сейчас и вовсе сковал всего, что не вырваться. Иккинг слышит неразборчивый шепот, что древними рунами ложится под кожу, чувствует, как ломкие пальцы сминают его одежду, а личный, двуомутовый кусочек неба пропитывает соленым дождем тунику. Хеддок с нежностью поднимает лицо девушки чуть ближе к себе, собирает мозолистыми подушечками пальцев алмазы с щек, убирает прилипшую ко лбу челку и думает, что пока внизу его ждет она, можно и потерпеть. А Астрид больше любит землю. В детстве юная валькирия могла часами гулять по лесу, выслеживая диких кабанов. Она любит Олух, родные берега и каменные скалы, любит жителей деревни и щекочущую босые ноги траву. Хофферсоны — гордый клан воинов, защищающих свой народ, поэтому девушка никогда не сможет бросить все и умчать навстречу далекому солнцу. О Тор, как же приятно жарким летним днем зарыться ступнями в горячий песок и сидеть, подставив лицо померанцевым лучам. Сидеть и мечтать, мечтать, мечтать. Хофферсон медленно, словно мартовский кот, расползается руками по пляжу, смыкая их над головой и делая снежного (песочного) ангела. В нос бьет просоленный воздух, где-то рядом игриво рычит Громгильда, и Астрид понимает, что ни за что на свете не променяет огромную, заботливую природу-мать. Девушка лежа смотрит на небо, и оно кажется таким простым, таким незамысловатым, таким… скучным. В лазури нет ни узоров коры, ни загадочного шифра корней, ни песен изумрудных листьев. Там просто ничего нет, пустота. Разумеется, если бы небо было так же богато, как и земная твердь, то голова пошла бы кругом, а глаза б разбежались. Ба-ланс. Каждый раз, когда команда седлает драконов и отважно мчится навстречу приключениям, Астрид, взлетая, оборачивается на Край — даже с высоты полета их остров остается прекрасным. Душа стража ликует и заходится в тягучем спокойствии. На патруле небо кажется Астрид пустым и одиноким. Рядом с Иккингом оно заполняется полностью. На каждую тысячу взмахов секирой, Хеддок показал тысячу и один цвет, что незатейливыми мазками ложится на своде. Одним прикосновением ладони Иккинг подарил радость утреннего полета верхом на преданном Змеевике, ставшим лучшим другом. И Астрид готова. Готова без устали сопровождать в каждом полете, смотреть в обманчиво-хрупкую спину, прикрывая ее. Потому что затем заглянет в его лицо. В Иккинге слились звуки весеннего леса, радужки его глаз сочатся хвоей, а руки такие же теплые и шершавые, как валуны в суховей. Хофферсон поднимается на носки и оглаживает большим пальцем руки любимые скулы, проводит ладонью по шелковистой макушке и с осторожностью притрагивается к пульсирующей на шее венке, считая про себя ритм. Небо для Астрид никогда по красоте не сравнится с лугами, хребтами и снежными вершинами, завывание одинокого ветра с треском танцующего костра; но пока он наверху, при взгляде ввысь в сердце плещется радость.