Больше заботы

      Большие часы на стене мерными ударами отбивают ровно шесть часов, и Уи нервно вздрагивает от громкого звона, эхом отражающегося от мраморных стен и пола. Оглянувшись на захлопнувшуюся дверь за спиной, он понимает, что остался с Фурутой наедине в месте, всё ещё именуемом кабинетом директора, но больше не имеющем ничего общего с этим гордым названием: теперь всё подстроено под нового хозяина, а любые упоминания о прошлом владельце стёрты.       Первое, что бросается в глаза, — колба на столе, наполненная мутной серой жидкостью. Уи ёжится: выставлять напоказ отрубленную голову Ихей, даже больше — ставить её вот так, как бесценный трофей, на самое видное место — чрезмерно ненормально. Поневоле взгляд падает на лицо Ихей: кажется, прошитые губы искривлены в нахальную улыбку-ухмылку, которую не скрывают тонкие нити. Но Уи не злится — на мёртвых нельзя злиться; это уже ничем никому не поможет. Через силу он отводит глаза на Фуруту и прожигает его спину пристальным, почти ненавидящим взглядом, пытаясь просверлить в нём сквозную дыру. Но его он не ненавидит — он просто устал делать это ежедневно и видеть его всегда весёлую, не дрогнувшую ни перед чем улыбку на фоне скатывающегося на дно CCG.       Будто бы почувствовав это, Фурута резко разворачивается на носках и, облокотившись на стол, продолжает что-то рассказывать — какую-то пустую историю, совершенно без смысла, которую Уи не будет даже запоминать. Ему приходится отвернуться, чтобы не пересечься взглядами — Фурута всегда смотрит на собеседника, а Уи вовсе не нравится его взгляд: он, как живой, скользит по телу, словно насекомое по складкам одежды, выискивая щель, чтобы заползти глубже.       Отвлечённо рассматривая узорчатые стены, Уи улавливает лишь отдельные слова из его рассказа, но внезапно голос умолкает, и он моментально оборачивается — Фурута просто так не затыкается. Высоко подняв руки, он держит колбу над своей головой, слегка колыхая её из стороны в сторону, и задумчиво наблюдает, как голова Ихей внутри плавно двигается, равномерно ударяясь о стекло.       Уи ощутимо напрягается — поведение Фуруты не нравится, и через секунду понимает свою оплошность — Фуруте стало скучно, когда он понял, что его восхитительную историю не слушают.       — Коори, что тебе опять не нравится? Выглядишь недовольным больше, чем обычно.       Какое-то мерзкое, непонятное ощущение беспомощности накрывает Уи с головой, когда он видит, с каким пренебрежением Фурута вертит колбу, и не может ничего сделать.       — Её стоит хранить в лаборатории. — Он произносит спокойно, даже чрезмерно спокойно, поражаясь, как холодно и серьёзно звучит собственный голос.       Вопросительно вскинув бровь, Фурута коротко смотрит на него, а потом возвращает взгляд обратно.       — Тебе не нравится на неё смотреть? Мне кажется, она красивая.       — Это тело следователя, может быть, стоит проявить больше уважения, директор? — Слова вылетают сами по себе, и Уи, услышав их со стороны, понимает, сколько неприкрытой злости льётся из них. И Фурута тоже это замечает — видно по расползшейся на лице улыбке.       — Прости, не подумал,  — как бы невзначай бросает он и отмахивается свободной рукой, не придавая словам хоть толику значимости — мол, она всё равно мёртвая; это всего лишь её голова, что тут такого?       Ладони рефлекторно сжимаются в кулаки, так что ногти впиваются в кожу, и лёгкая, неровно пульсирующая боль заставляет Уи вздрогнуть. Это не остаётся не замеченным вездесущим взглядом Фуруты; уголки его губ поднимаются, но всего лишь на секунду, а после он изображает крайнюю обеспокоенность и взволнованно, напыщенно-удивлённо произносит:       — Ты что, боишься, что я её уроню? — На секунду Фурута разжимает руку, пуская колбу в свободный полёт, и Уи делает рывок, чтобы не дать разбиться драгоценному «трофею», но Фурута успевает перехватить её раньше и вновь поднимает на уровень глаз. — Боишься, значит, — добавляет совсем тихо, словно удовлетворив интерес, а потом продолжает беззаботно говорить: —  Ах, снова прости. И вправду заигрался и чуть не уронил. Больше не буду так делать.       Уи смотрит на Ихей: кожа покрылась мелкими пузырьками из-за встряски, волосы причудливо разметались по сторонам; Фурута смотрит на него, и он дёргает плечом, ощущая на себе въедливый взгляд, морозящий кожу под одеждой. Напряжённая тишина становится слишком долгой. В конце концов Фурута возвращает колбу на край стола и, нагнувшись, заглядывает в лицо Ихей. Кончиками пальцев он скребёт на уровне её глаз, словно желая добраться до них.       — Она тут всего лишь потому, что я соскучился. Или ты предлагаешь одолжить её тебе? Тоже соскучился? —  понимающе спрашивает Фурута, прислонившись щекой к колбе.       Маниакальный блеск в глазах заставляет всё внутри сжаться от плохого предчувствия того, что он задумал. Дальше будет только хуже — с Фурутой другого не может быть. Уи проводит рукой по лицу, пытаясь снять с себя хоть каплю напряжения.       — Лучше бы я этого не слышал. Просто отвратительно, Фурута. Как тебе такое в голову приходит.       Видимо, посчитав это комплиментом, Фурута смеётся так громко и звонко, что смех двоится или троится, эхом разносясь по пустынному кабинету. В висках неприятно давит, и Уи упирается рукой в стол, чтобы немного расслабиться.       Фурута наконец-то затыкается, ставит локоть на крышку колбы и подпирает подбородок ладонью.       — А как ты отдыхаешь, Коори?       — В караоке хожу, — не задумываясь, буркает Уи, желая закрыть тему раз и навсегда. Понимает прекрасно — говорить о чём-то личном или вообще о чём угодно, кроме работы, с Фурутой не стоит.       — Один? Хотя можешь не отвечать, я понимаю. Иногда это нужно. Я смотрю, ты часто проводишь время один. Это в связи с последними событиями или так было всегда?       — Что ты хочешь услышать?       Фурута делает шаг вперёд, и Уи рефлекторно двигается назад, чтобы избежать сокращения необходимой дистанции; желает держаться на расстоянии физической недосягаемости. Уи кажется, что собственное тело боится Фуруты где-то на подсознательном уровне, глубоко внутри — в такие моменты, ощущая исходящую от него тёмную, осязаемую вязкую ауру, оно действует самостоятельно, словно на инстинкте самосохранения пытаясь скрыться от источника опасности.       — У тебя такие синяки под глазами, тебе снятся кошмары или ты занимаешься ночью чем-то более интересным, чем сон? Может, расскажешь? — по-доброму предлагает Фурута.       Уи моментально опускает лицо, пряча глаза в пол, — глупость, ведь Фурута всё уже видел, но выходит бессознательно.       Склонив голову вбок, Фурута заглядывает ему в глаза, которые тот прячет под чёлкой, и Уи дёргается, пытаясь избежать прямого взгляда, — его пугает наглый, скользкий взгляд. Взяв за подбородок большим и указательным пальцем, Фурута поднимает его лицо к свету и двигается ближе, внимательно рассматривая каждый сантиметр кожи, разрез глаз, переносицу, и сладко лепечет:       — Вблизи это выглядит ещё хуже. Сколько часов ты спишь, Коори? Три в сутки? Два? Семь в неделю? Тебе не кажется, что тебе стоит побольше беспокоиться о себе?       Их лица наравне, взгляды встречаются на линии пересечения: Фурута щурится и мягко улыбается, тыльной стороной ладони поглаживая щеку. Зажав подбородок, он чуть тянет кожу, заставляя плотно сжатые губы разомкнуться на миллиметр, и Уи плотно стискивает зубы.       — Что ты делаешь? — цедит он, пытаясь скрасить волнение раздражением, но голос постыдно дрожит.       — Делаю всё, чтобы ты расслабился или повеселел. Знаешь, на фотографиях, где мы вдвоём, твоё мрачное лицо портит атмосферу, но я не злюсь на тебя. Как я могу злиться на человека, который так хорошо мне помогает?       Уи не желает Фуруте смерти, но хочет, чтобы его чувство юмора умерло прямо сейчас. Хотя было бы неплохо, если бы он всё же умер. Желательно прямо сейчас.       — Я делаю свою работу.       — Вот видишь — ты мне помогаешь, я тоже хочу тебе помочь. Мне кажется, так должны строиться отношения между людьми? — Его пальцы поправляют сбившийся край воротника рубашки, а верхняя пуговица быстро выскальзывает из петли, поддаваясь с первого раза. Тонкую кожу на шее холодят незначительные прикосновения перчаток, и Уи приходится вцепиться в край стола, чтобы деть куда-то руки, которые рефлекторно сжимаются в кулаки — сдерживать желание дать Фуруте в лицо становится сложнее и сложнее. Уи понимает — это не поможет; он не знает, что или кто вообще может или захочет ему теперь помочь кроме самого себя, но и на себя он больше не может полагаться полностью. Точнее, и не полагается вовсе: голова Ихей в стеклянной колбе стоит тут на столе не просто так, Фурута бессловесно говорит этим: «Будешь хорошо себя вести — она будет жить, плохо — будешь там же».       Холодные, гладкие, как кожа змеи, пальцы в перчатках скользят по щеке, натирая щеку. Фурута игриво тычет указательным пальцем в скулу, тихо посмеиваясь, и Уи становится ещё омерзительнее, когда он понимает, что даже не может сдвинуться с места — напор Фуруты не даёт и шанса на освобождение.       Вторая пуговица выскальзывает из петли, и Уи нервно сжимает край стола, так что костяшки пальцев бледнеют от напряжения, а под ногти забивается содранный лак. Максимально отогнувшись назад, Уи едва не ложится лопатками на стол в попытке отдалить момент, когда Фурута окажется с ним лицом к лицу. Его колено вклинивается между ног, насильно раздвигая, а он заводит руку за спину, крепко обнимая Уи за талию, и так резко прижимает к своему телу, что у него от неожиданности вырывается слишком громкий вздох.       Пуговицы на рубашке расстёгиваются под его пальцами одна за другой. Холодный воздух лижет обнажённую кожу на теле, и Уи чувствует себя полностью беззащитным, голым, открытым для любого удара, но удара не следует. Омерзительное ощущение полной наготы заставляет скрипеть зубами, но молча. Уи смотрит — развязанный галстук падает на пол, как символ полного поражения, и до него доходит суть происходящего во всей красе, словно он смотрит на себя со стороны: он, полностью подвластный, стоит перед Фурутой в кабинете директора (его), позволяя раздевать себя, как куклу. Ужас беспомощности перед его неоспоримой властью не даёт даже шевельнуться.       Фурута наклоняется к его шее и кончиком носа игриво трётся о кожу. Его тёплые, мягкие губы прикасаются к тонкой ключице, и тело бросает в жар, а потом в холод. Уи чувствует, как рубашка противно липнет к влажной коже, а внутри все органы сжимаются от напряжения, и даже вдох удаётся сделать с трудом. Ладонь в красной перчатке ложится на грудь, закрывая собой сердце, выбивающее непонятный ритм, и Фурута довольно улыбается и ведёт рукой вниз, накрывая пах. Ремень расстёгивается с тихим звоном, а чужие пальцы скользят по молнии, ловко находя собачку, бесцеремонно тянут её вниз.       Уи смотрит на собственные безвольно опавшие руки, которые висят по бокам, словно чужие, только кончики пальцев скребут шов на брюках, и пытается заставить себя — и их — двинуться с места, но не выходит. Закрыв глаза, он кладёт голову Фуруте на плечо, окончательно прекратив попытки что-либо понять — злость сменяется на глубокую апатию. Кажется, все эмоции куда-то исчезли, осталось лишь омерзение от липких и властных прикосновений холодных ладоней в перчатках, ласкающих живот. Пальцы оттягивают резинку плавок, пробираясь под ткань, ласкают головку члена, и тело поневоле бросает в жар. Уи не приходит в голову никто, кроме Ихей. Вспоминает её тонкие холодные пальцы на своей коже, горячие мягкие губы на своих, исходящий от них аромат шоколада и сладостей, а потом представляет её обнажённой: сквозная рана на животе наращена чужой кожей, отличающейся по цвету, а по краям неровные шрамы, бледная шея с чёткой чёрной линией в месте, где грубыми швами по прогнившей коже отрубленная голова пришита на место, и витающий в воздухе запах разлагающегося тела. Сделав глубокий вздох, Уи пытается избавиться от рвотного спазма: внутри всё крутит, а посередине горла встаёт горький ком.       Шелестящий шёпот возле уха, больше похожий на довольное мурчание:       — Почему ты закрываешь глаза? Ты представляешь на моём месте кого-то другого? Лучше не нужно было этого делать. — Фурута больно тянет за волосы на затылке, и Уи запрокидывает голову. Жадно хватая воздух, он широко открывает рот, и внутрь проникает чужой язык. Фурута целует глубоко и жарко, желая или удушить, или отравить горькой слюной, и изучает всё ребристое небо, гладкий язык, проходится по ряду зубов.       Фурута его контролирует — вот так, целиком и полностью: каждый вдох и выдох, любое движение не останется незамеченным, даже мысли он знает все, прекрасно понимая, о чём может думать отчаявшийся человек. Уи больше не позволяет себе думать о чём-то или ком-то сейчас. Он смотрит вверх — перед глазами белый потолок, — следит, как на нём играют лучи заходящего солнца, пытается услышать через жаркое дыхание Фуруты тихое тиканье часов на стене. Ладонь скользит по члену ещё быстрее, лаская его по всей длине, Уи едва сдерживается, чтобы не издать лишнего звука.       Пол оказывается вовсе не твёрдой опорой, когда колени предательски подгибаются от внезапно навалившейся слабости из-за жара чужого дыхания и прикосновений влажных губ к чувствительной коже под ухом. Собственный вес кажется Уи слишком большим, чтобы самостоятельно держаться на ногах, и он машинально тянется вперёд, пытаясь найти опору. Пальцы смыкаются на руках Фуруты чуть выше локтя, с силой сжимая и впиваясь ногтями в кожу, беззвучно прося, почти умоляя это прекратить, и Уи хватает ртом холодный воздух, обжигающий лёгкие. Фурута дотрагивается губами до бьющейся венки на шее, и он запрокидывает голову, чтобы снова не попасть под его поцелуи, которые в этот раз точно его убьют. Ласкающая его член ладонь с силой стискивает его у основания и замирает, а потом резко гладит по стволу. Плотно сомкнув зубы, Уи пытается заглушить стон, и во рту разливается слабый металлический вкус из прикушенного языка.       Фурута поглаживает спину, успокаивая, целует в шею и вытирает испачканную ладонь об край стола. Глубокий вдох — плавный выдох, и Уи разжимает затёкшие руки, упираясь в его грудь, пытается отодвинуть от себя.       — Полный идиотизм… — Фурута сжимает его кисть, и Уи сбивается на полуслове, когда резкая боль заставляет руку полностью онеметь от кончиков пальцев до предплечья.       — Ты снова недоволен?       Взяв ладонь Уи, Фурута кладёт её себе на пах, прямо показывая, что теперь от него требуется.       — Мне кажется, отношения строятся на взаимности. Верно, Коори?       — Нет, — моментально выпаливает Уи, не задумываясь, отдёргивает руку, как ошпаренный. — Нет. Я не буду.       — Разве так стоит говорить с человеком, так сильно заботящемся о тебе и судьбе твоих близких? Ты опять хочешь поговорить о морали, сказать, что я всё же ошибся, а мне стоит согласиться с тем, что воскрешать людей бесчеловечно?       Закрыв лицо рукой, Уи беззвучно кивает головой: украшенные вежливостью, залакированные добрым тоном, его слова оставляют в себе всё тот же мерзкий, продажный смысл. Украдкой сквозь раздвинутые пальцы он смотрит на колбу на столе и больно кусает себе губы, чтобы очнуться, но всё остаётся ровно так же: она на том же месте, галстук, валяющийся на полу под ногами Фуруты, остался там же.       Прокушенная губа кровоточит, и тёплая кровь медленно скатывается к подбородку, и, заметив это, Фурута недовольно шипит, быстро стирая её большим пальцем:       — Вот так делать не стоит, Коори! Я же говорил тебе больше беспокоиться за себя. Что ты делаешь?       Крепко взяв его за кисть, Фурута убирает ладонь от его лица.       — А ты что делаешь, Фурута?        Фурута смотрит в глаза, даже не пытаясь ответить, — и так всё ясно, — Уи  — на дверь позади него с последней надеждой, что кто-либо сюда войдет. Но проходит минута, даже две, но ничего не происходит. Тяжелая рука ложится на его плечо и давит с немалой силой, намекая, что ждать никто не собирается. Уи опускается на колени, вместе с тем думая о том, что кто-то допустил огромную, худшую из существующих в мире ошибку, когда создал — именно создал, такого ублюдка нельзя было просто родить — Фуруту Нимуру.       На скользком кафеле колени слегка разъезжаются в стороны и ноют тупой болью. Ладонь давит на затылок, заставляя Уи прикоснуться плотно сомкнутыми губами к его члену через плавки. В нос ударяет терпкий запах порошка и чужого тела, от которого к горлу подкатывает тошнота. Напряжённый член пульсирует под горячей, влажной от смазки тканью.       Уи ощущает, что кроме ног руки у него теперь тоже трясутся. Сжимая в ладони ткань брюк, он пытается заставить себя оставаться на месте. Страх, проснувшийся снова из-за россказней Фуруты, теперь смешивается с отвращением к себе, к своему положению, заставляя почувствовать себя неудачником, худшим из людской расы. Оттянув резинку плавок вниз, Уи замирает, глядя на головку члена с размазанной по ней смазкой, а Фурута одной рукой по-доброму гладит по щеке, за ухом, перебирает пряди, пропуская их сквозь пальцы, второй — берёт член и прикасается к губам Уи, которые тот в страхе смыкает, морщась от неприятного прикосновения горячей плоти. Но Фурута настойчив, чрезмерно, и тот открывает рот.       От вкуса вязкой солёной смазки на языке его мутит, и Уи пытается сдержать рвотный позыв. Рефлекторно на глазах выступают слезы, которые колют кожу. Уи кажется, что ещё секунда, и он задохнётся — запах чужого тела слишком тошнотворный, чтобы можно было вздохнуть полной грудью, горло саднит, а уголки губ неприятно тянет. Едва не подавившись слюной, Уи нечаянно царапает его ногу сквозь ткань. Внезапно ладонь, держащая его за затылок, расслабляется и отпускает волосы, и, осев на пол, Уи кашляет, давясь свежим воздухом.       —  Я пошутил, Коори.       Уи думает, что ослышался. Фурута не повторяет, лишь мягко гладит по щеке. Став на одно колено, он опускается рядом и, словно делая снисходительную подачку за хорошо выполненную работу, стирает с его подбородка слюну.       — Точнее, я лишь хотел проверить, на что ты способен. И знаешь, следователь особого класса Уи Коори, я очень рад, что именно ты мой заместитель. Я вижу, что ты сделаешь всё, что нужно.       Фурута улыбается по-доброму и гладит по щеке, Уи кривит губы, которые больно саднят при движении, и беззвучно спрашивает: «Да как ты спишь по ночам? Как такой, как ты, вообще может спать?» Он не знает, что будет хуже: если это шутка или нет; не верит, даже не пытаясь двинуться с места. Ему не стало легче — наоборот, только хуже. Фурута обнимает его так крепко, будто бы желая задушить или сломать разом все кости, но Уи понимает — Нимура просто не может сдержать счастья от идеальной шутки; его переполняет радость от хорошо выполненной затеи.       Отрешённо ожидая момента, когда его отпустят, Уи, чтобы успокоиться, гладит кончиками пальцев мраморный пол — это лучше, чем прикасаться к Фуруте. Невысказанные словами, в горле застряли холодная злоба и затаённая обида, осевшие на языке горечью. Уи смотрит на дверь, которую так никто и не открыл, и царапает ногтями трещины между плитами, стараясь не вслушиваться в чрезмерно довольное бормотание под ухом.