Тёплые одеяла.

— У тебя туберкулёз! Когда доктор, сурово хмуря брови, выносит совершенно не радующий сердце и разум вердикт, Соджи отворачивается. Хотя бы ради того, чтобы показать своё презрение к неизлечимой болезни. Хотя бы потому, что не хотел чтобы она видела его разочарованное выражение лица. Он самоуверенно хмыкает, скрывая под личиной наглеца своё внутреннее отчаянье. Приторно сладко уверяет чуть не плачущую Чизуру, что он справится. И сам себе верит. Но Юкимура — нет. Ещё когда он рядом — глаза её на мокром месте, а стоит отойти — уже в три реки текут слёзы. За это Окита сильно бьёт себя в грудь, с трудом после сдерживая кашель. Нельзя же так — доводить девушку до слёз. Когда командир велит ему отсидеться на базе — он слушается. Слушается не приказа и даже не просьбы, слушается его взгляда. Сочувствующе-твёрдого, сердитого. Кондо-сан выглядит подавленным, провожая его взглядом — Окита чувствует спиной. И когда тем же вечером к нему приходит разгорячённый Ямадзаки, он не удивлён. Само-собой, местного лекаря в неведении не оставили. Тот щурит глаза и раздражённо часто дышит. — Соджи, ты же понимаешь, что. — Что умру? — Лекарь морщится и хмурит брови, цыкая языком и бросая на друга косые, обвиняющие взгляды. — Конечно. — А как же Кондо-сан? Синсенгуми? — Кажется, будто лекарь говорит невыносимо долго. Так долго, что синее-синее небо вдруг сгустило свои краски, с его полотна мелкими бисеринками полетели звёзды. Ямадзаки чуть дёргает плечами и добавляет: — Как же Чизуру?.. Окита укладывается на татами, закрывает глаза. Ямадзаки тихо выдыхает и, выдав короткое «ясно» — уходит. Соджи кажется ему неприступным и равнодушным. Но разве не потому он первый командир?.. И, конечно же, лекарь никак не догадывается, уверенный в непроницаемости лучшего война Синсенгуми, что на сердце у того скребут кошки; болят старые раны, скрипит, словно не смазанные дверные петли, сердце. А ещё где-то чуть выше лёгких теплится нежный огонёк — настолько нежный, что подступающий приступ кашля в скором времени гаснет, а на губах расцветает блаженная улыбка. Он понимает. Он всё понимает. Да, ему отведено мало, но сроки не важны, пока он может сражаться, так ведь?.. И он будет сражаться. И он сражается: с болезнью, с врагами, с предателями, с самим собой. Но раз за разом приступы кашля стали хватать Соджи за хакамэ всё с большим усилием и с завидной частотой. Раз на раз не приходился — то во время патруля, то в разгар сражения или тренировки. — До чего я докатился?.. — тёплые одеяла и накидки лежат у него на плечах неподъёмными тоннами уже несколько недель. Как воина, кажется, его уже списали со счетов. Хиджиката сочувствующе жмурит глаза, сообщая товарищу о новостях с передовой. Почти все его люди перекочевали на попечение Сайто и Харады. Солдаты и не думали навестить командира, или же вступиться за первый отряд. Действительно. Командир — лицо, душа и честь подразделения. Что толку вступаться за то, что с завидной скоростью умирает? Было больно и противно. Хотелось встать и доказать, что он не беспомощен. Только вот друзья не позволяли. Друзья и командир. Тёплых одеял на плечах с каждым днём становится всё больше и в конце концов Соджи смиряется с участью лежать смирно и не рыпаться. Только вот халаты, да одеяла мешают спокойно смотреть на небо — слишком жарко и не правдоподобно. Поэтому он их скидывает. Скидывает так, будто отрицает свою зависимость от тёпла и заботы других. И отрешённо смотрит на небо. Он теперь слаб и бесполезен. Абсолютный балласт. Зато Чизуру проводит с ним времени в разы больше, чем с кем-либо другим. Сидит рядом, легко касается его лба своими тоненькими, мягкими пальчиками, готовит ему еду, чай, приносит лекарства… Только вот с каждым днём их время становится всё меньше — она ведь пришла сюда ища отца… И Окита понимает — он для этой девушки тоже бесполезен: ни защиты тебе, ни помощи в поисках… Зачем ей такой сдался?.. — Чизуру-чан, — Кружка с зелёным чаем кажется холодной, хотя от неё и исходит лёгкий парок; руки чуть-чуть дрожат, — думаю, тебе рядом со мной делать нечего… — О чём вы, Окита-сан?.. не говорите глупостей. — её глаза светятся теплотой и нежностью, переливаются в свете одинокой свечи меловыми бликами. И по океану его безбрежно отчаявшейся души так же скользит одинокий парусник надежды. — Я же тебе ничем сейчас помочь не смогу. Тебе нет смысла быть рядом. — он трагично закидывает голову назад, чуть повернув в её сторону. Смотрит в глаза, выискивает хоть каплю презрения, чтобы обвинить. Обвинить в своей слабости. Он любит её и ненавидит одновременно — свою слабость. Любит, потому что из-за неё Чизуру рядом, ненавидит — потому что из-за неё Чизуру отдаляется. Как ни крути, а всё сводилось к крайне сильной привязанности Окиты к этой маленькой, нелепой девчушке. С первого же дня в нём вспыхнула искорка. И разгоралась, и разгоралась. И сейчас горит адовым, ненавистным огнём. — Мне не нужны причины! — резко выкрикивает Юкимура и спешно, будто боясь, что он испарится, хватает его руки своими. Полупустая кружка падает на стоящий возле расстеленного футона поднос, чудом не разбивается. Зелёный чай растекается в равномерную лужу, Окита видит в ней их отражение. — Я просто хочу быть рядом!.. Соджи чуть шире распахивает глаза и насильно удерживает резко покрасневшую Чизуру рядом, не позволяет убрать ладони со своих. И так минуту-две, после чего заходится приступом кашля. Девушка спешно усаживается рядом и помогает сидеть прямо, чтобы быстрее отпустило. А после — укладывает на футон и уходит. И той же ночью к нему заявляется демон. Приспешник Коды, отца Чизуру, и заявляет, что если Окита пойдёт с ним — Юкимура-старший вылечит его. Демонам ведь всё подвластно. Абсолютно всё. И девушка-синсенгуми тому яркий пример — покорила сердце жестокого война только лишь своей добротой и неуловимым очарованием. Конечно, он соглашается. Ведь тогда он сможет быть рядом с Чизуру. И не будет ненавидеть свою слабость. Потому что её не будет. С утра пораньше Окита собирает вещи и выходит к лесу. Но даже оттуда он слышит тихий шёпот плачущей девушки. — Я вернусь, Чизуру-чан. — улыбается он, коротко кивая ухмыляющемуся Каору. Юкимура верит, что Окита-сан вернётся. Верит, но всё равно на глаза наворачиваются слёзы, а к груди само-собой жалась голубая накидка Синсенгуми, пропитанная запахом любимого человека.