Потому что...

— Идиот! — выносит вердикт звонким и чистым голосом Ямурайха, упирает сжатые кулаки в бока и сверкает из-под голубой челки своими глазами цвета моря — слишком живыми для человека, у которого завтра ЕГЭ по химии. — Дурак лысый! Шарркан хрипло смеется в ответ и щурит глаза. После тьмы, что сейчас на улице, яркие комнатные лампы слишком сильно режут глаза. Парень аккуратно садится на диван, прикусывая губу от боли, и ждет. Ждет, когда Ямурайха остынет и бросится за аптечкой, начнет обрабатывать его раны и ушибы. — Сама дура! —  запоздало и едва слышно огрызается он в ответ. — Бешенная химичка! Это просто очередная драка за школой с теми, кто решился доказать ему, и всему миру тоже, что Ямурайха — шлюха. Амон-Ра* знает, что это не так. И доказывает им это, но, к сожалению, они, как и другие, кроме языка кулаков и ног ничего не понимают. И вроде бы, что ему бояться? Победитель соревнований по фехтованию, также он неплох в рукопашном (ближнем) бою, если короче, то в драках, но есть одно но… Все его противники старше его на два года, как и Ямурайха. Девушка заканчивает одиннадцатый класс, когда он еле-еле закончил девятый. Против этих громил у него не было и шанса. Но свой след парень оставил. Шарркан уверен, что точно выбил одному зуб, а другой будет долгое время ходить с синяком под глазом. Да, такой фингал пудрой, стыренной под шумок у сестры, не замажешь. Одна эта мысль заставила фехтовальщика по глупому улыбнуться и тут же выругаться. Разбитая губа дает о себе знать тянущей и неприятной болью. Ямурайхе страшно. Шарркан это видит. И наверно поэтому трясутся её пальцы, обрабатывая рану на плече, которая чуть глубже, чем обычно. И глаза у нее влажные. И дыхание прерывистое. Парень знает, что такими темпами девушка может разревется прямо перед ним: упадет на колени, закроет лицо руками и начнет всхлипывать. Он уже видел это, когда голубоглазую бросил парень. Она тогда долго плакала, но как не странно не пропустила ни одного школьного дня. Ходила с красными, заплаканными и опухшими глазами. Будто пыталась что-то кому-то доказать. Но сейчас, хоть глаза ее синие и готовы были налиться слезами, ее взгляд немигающий, ясный, смотрящий только на него — почему-то говорило об обратном. «Сегодня она не заплачет», — подумал Амон-Ра, шипя от боли. Перекись водорода — его давний враг. Вот ведь врут люди, что она не щиплет. Парень вообще не любил все эти обеззараживатели: йод, зеленку и тому подобное. Ну не сходились они характерами, вот и все. Главаря, зачинщика и подстрекателя в одном лице, некого Байлэна, он бил с особой жестокостью за все его мерзкие слова. Бил, оседлав сверху и сжимая ворот его рубашки, уже разодрав костяшки пальцев в кровь. В тот момент он совершенно забыл о других. Апполониус, мастер точных наук, победитель олимпиад по физике и математике, невысокий парень с неприятным выражением лица. Его беловолосый не любил, даже сильнее чем Байлэна. Этот мерзкий одиннадцатиклассник чаще всех приставал к Ямурайхе и постоянно не давал ей проходу. Апполониус схватил его за волосы и дернул на себя. Парень упал на землю, но сразу же попытался встать на ноги. Ему не дали. Замрад, высокий брюнет из боксерского клуба, с размаху ударил Шарркана ногой в живот. Беловолосый громко вскрикнул от боли. Губы противника искривились в зверской ухмылке, после чего он перестал себя контролировать. На фехтовальщика посыпалось множество ударов и пинков. Пару раз он пытался встать, но эти попытки не раз пресекалось со стороны противника. На лице Амон-Ра появилось изрядное количество синяков и кровавых подтеков, впрочем, как и на его руках, да и на всем теле. Да… В этот раз их будет даже больше, чем обычно. Беловолосый прикусывал губы, чтобы не кричать от боли, а Зармад бил его с еще большим остервенением. Шарркан не знал сколько прошло времени, сколько его уже просто избивали, их сходки никогда нельзя было назвать дракой, ведь в драке деруться оба, а здесь… а тут просто игра в одни ворота, но, наконец, один из этих уродов, в последний раз пнул его, и, развернувшись, они ушли. Их много — он один. Нечестно, как и всегда. Но кому это важно? Никому… Но… Может быть важно ей? — Дурак! Придурок! — в голосе Ямурайхи уже нет тех всхлипов. Она успокоилась. — Ну и? Кто? Кто тебя так? Во что ты опять ввязался? — Не твое дело… — Не мое дело? Тогда зачем ты постоянно приходишь ко мне? —  фыркнула химичка, убирая аптечку обратно. Девушка снова посмотрела на парня, вздохнула и направилась на кухню. — Чай будешь? — А пиво есть? — Шарркан! — раздалось из кухни. Парень прекрасно знал, что Ямурайха пьет алкоголь только по праздникам, а значит и покупает его только к праздникам. Вывод: пива нет. Может, оно и к лучшему. — Чай, так чай, — давясь смехом, фехтовальщик завалился на диван и прикрыл глаза. Он запомнил. Все, что они говорили перед тем, как он бросился на них. « Завтра… После экзамена… » — парень с силой сжал кулаки. Да как они смеют. Он единственный, кто может доводить эту девушку до слез. Только он имеет право обзывать ее и смеяться над ее неудачами. Он и только. Шарркан вспомнил, что Писти советовала ему признаться, как можно скорее.

***

 — В чем признаться? — беловолосый парень удивленно вскинул бровь. — Ну неужели не понятно? — устало вздохнула Писти. Спартос просил не сильно давить на фехтовальщика, мол, это его спугнет и он никогда не признается. — Нет, не понятно! — голос у Шарркана вышел какой-то детский, и блондинка прыснула от смеха. «Прости Спартос, я старалась, но увы и ах.» — Что ты ее любишь!—довольно резко и серьезно сказала девушка. Ей это надоело. Ходят тут такие идиоты. Что один, что вторая. Все прекрасно понимают, а сознаться не могут. Ну что за детский сад? — Что? — Шарркан подскочил на месте так, будто на него кипяток вылили. — Я?! Да эту химичку недоразвитую?! — Да! И если не поторопишься, то уведут твою русалочку! Помяни мое слово. — Да кому эта ведьма может понравиться? — О! Яму на свидание приглашают, — своим обычным голосом пропела Писти. — Где? — тут же навострился беловолосый. Лицо его сразу стало хмурым, глаза сощурились, руки сжались в кулаки. Оглянулся. Никого. — Шар~ркан, — мурлыкнула блондинка, смотря на друга из-под опущенных ресниц. Ей было интересно наблюдать за этой парой. Но в особенности за Шаррканом. Особенно, когда он краснел и начинал бормотать всякую ахинею. Вот прямо, как сейчас.

***

Вдруг раздался свист чайника и из кухни послышался голос. — Эй, ты идешь? — Иду-иду… От Ямурайхи Шарркан уходит поздно, всегда залатанный и обогретый. А потом еще долго смотрит в окно ее квартиры, пока в нем не потухнет свет, и тогда уже поплетется домой. От брата ему не попадет. Тот уже привык. В прошлый раз Армакан лишь устало вздохнул и попросил быть осторожным. Но к ней он еще вернется. Завтра. Снова весь побитый и усталый, зато не увидит ее слез. Она будет улыбаться и счастливым голосом рассказывать, какие легкие задания были в тесте. Залатает его, согреет чаю и, возможно, разрешит остаться на ночь. Но он не останется. Уйдет. И так каждый раз. Потому что он еще не понял. Потому что она поняла, но не решается. Потому что ему шестнадцать. Потому что ей восемнадцать. Шарркан не перестанет драться. Он порвет в клочья любого, кто обидит Ямурайху. Его Ямурайху.