Прелести жизни

      Метель, что почти полностью сокрыла от взора очертания города, насвистывает и протяжно завывает по ту сторону слегка запотевшего от моего дыхания окна. Ни мельтешения машин, ни суетившихся людишек, ни даже элементарно контуров зданий — невозможно разглядеть абсолютно ничего интересного, что могло бы занять меня в этот скучный день! Но из-за давящего со всех сторон одиночества приходится мириться с этой напастью, ведь всё, что я могу в данный момент — наблюдать за «потрясающим до глубины души» путешествием белых хлопьев снега, подгоняемых суровым ветром.       Мои уже порядком уставшие от ослепительной белизны снежинок глаза замечают какое-то движение за стеклом. Пара припорошенных снегом воробушков нашли приют на оцинкованном отливе моего окна и теперь сидят, нахохлившись. Я, словно любопытный пятилетний ребёнок, который так и норовит нашкодить, коварно улыбаюсь. Чуть прищурившись, тянусь рукой к стеклу и несколько раз стучу по нему пальцем. Столь внезапная звуковая атака пугает маленьких птах, и они, сорвавшись с места, видимо, полетели искать новое, более спокойное место. Их невинные образы очень быстро скрылись из виду, теряясь где-то в снежной стене. И зачем я их вообще согнал? Теперь перед глазами вновь нет ничего, кроме унылой чистоты снежных потоков, а оконное стекло кажется нетронутым полотном, на которое так и хочется добавить хоть немного красок. Думаю, зелёный бы там смотрелся отменно, хе-хе! Но, каким бы великим и непревзойдённым я ни был, что я могу сделать против погодных условий? Печально вздыхаю, прислоняясь лбом к пластиковой раме. Её прохлада немного спасает от жара, что уже давно разливается в моём теле и не даёт покоя. И вот умудрился же мой организм свалиться из-за болезни! Я всего-то полизал сосульку… Ну, и попробовал ловить снежинки языком, и им же совершенно загадочным образом приклеился к фонарному столбу у главных ворот университета. Теперь приходится свыкаться с нереальной резью в горле и высокой температурой. Не этого я ожидал от реальности Создателя, совершенно не этого!       В спальне из-за дурацких тикающих часов покрывается трещинами гнетущая тишина. Но она окончательно разбивается вдребезги, стоит ключу провернуться несколько раз в замочной скважине. Этот звук служит для меня сигналом, что пора тикать и поскорее возвращаться в постель, ведь если Куромаку прознает о том, что я покинул её пределы — мне не избежать часовых нравоучений. Нет, конечно же, я люблю его, об этом и речи нет. Но вот с кислой миной, с которой он читает нотации, всегда хочется что-нибудь сделать. Ну, там, например, поцеловать его или повалить на кровать, лишь бы его лицо приняло другое выражение, отличное от того, что будет настолько сильно меня бесить. Только вот иногда это аукается не в лучшую для меня сторону… К сожалению.       Укутанный в одеяло, стараюсь как можно скорее плюхнуться на кровать, дабы остаться незамеченным. Но, случайно запутавшись в этом глупом куске ткани, грохаюсь со всей дури на паркет. Ох, надеюсь, Курёнок сегодня окажется очень глухим.       Сумев всё-таки переползти на мягкий матрас, слышу, как дверные петли чуть поскрипывают, и в небольшой щёлке показывается усталое и мертвенно-бледное лицо Маку. Сейчас его полные безразличия и отрешённости глаза кажутся куда холоднее ветра за стенами снимаемой квартиры, а взгляд — острее гонимых метелью снежинок.        — Так, перед едой тебе необходимо принять средство от кашля. Я вернусь в ближайшее время, а ты не смей больше допускать и мысль о том, чтобы покинуть постель, паразит общества, — он пытается скрыть крайнее недовольство за деловитостью тона, но кто я такой, чтобы этого не заметить? Шутливо отдаю честь бывшему трефовому королю, что поспешно покинул меня, тихо прикрыв за собой дверь и снова оставив наедине с одиночеством. И как он только заметил, что я вставал? Не имею ни малейшего понятия, хе-хе.       Чуть скатившись вниз по подушке, освобождаю в протяжном выдохе весь скопившийся в лёгких воздух. Хоть я и стараюсь больше не давать любимому поводов для злости на себя, но пусть и он в моё положение войдет! Должен же Куро понимать, что для такого непоседы, как я, постельный режим автоматически приравнивается к невыносимой пытке? Лежать в кровати целыми днями и плевать в потолок — нереальная скука и пустая трата времени! Но нет же, мы ведь непременно должны «следовать указаниям врача». Хотя не могу не признать — моя шалость не удалась. Это, честно говоря, слегка ударяет по гордости Великого Меня.       Через несколько томительных минут в дверном проёме снова показывается Маку. Он ещё не удосужился переодеться, но успел нацепить на лицо медицинскую маску, отчего эмоции его стали ещё менее читаемыми, чем прежде. А я-то думал, что это невозможно, да куда там — из-под полукруглых стекол очков на меня словно безучастно смотрела серая скала. Но в глубине души я был неописуемо горд, что я — единственный во всей Вселенной, кто знает «серого кардинала» нежным и любящим. В одной руке мой Курёнок держит полупрозрачный пузырёк с сиропом, а другой грозно сжимает блестящую мельхиоровую ложку. Прямо-таки скипетр и держава короля всех медиков. Мысленно делаю себе заметку, что обязательно пошучу над ним на эту тему позднее.       Тяжелыми шагами он пересекает всю комнату, опускается на стул, стоящий возле кровати, откручивает крышку бутылька и аккуратно наливает содержимое в ложку.       От этой тягучей оранжевой жижи меня аж всего передёргивает, как только она растекается по языку. «Лекарства не должны быть сладкими»? Да к чёрту это всё! Оно как раз таким и является, и даже хуже — этот препарат до ужаса приторный, и оттого мерзкий. Так что трудно тут не скривиться и сдержать рвотные порывы, когда глотаешь эту медицинскую дрянь.       Болеть не так уж и приятно, а если быть точным, то совсем отстойно. Но, к великому моему счастью, рядом есть Маку, и его сдержанная забота сглаживает все шероховатости затяжного лечения. Хотя иногда он, бывает, уж и вовсе перегибает палку. Серьёзно.        — Ты прямо, — кашель застигает в самый неподходящий момент, — как курочка-наседка носишься тут со мной. Теперь я буду тебя называть Куромамкой, хе-хе! — мой голос совсем охрип, и теперь он напоминает помехи из телевизора.       Ответа на моё замечание так и не следует, поэтому я продолжаю вести этот односторонний разговор:        — Я ведь не ребёнок. Могу и сам позаботиться о себе, — театрально закатываю глаза и скрещиваю руки на груди. Всё делаю, лишь бы привлечь его внимание, а он ни в какую.       Я отчетливо вижу усталость и крайнюю измотанность в каждом его движении, поэтому во мне начинает играть редко — крайне редко — проявляющееся благородство. Но кто в здравом рассудке решится вылезти из-под такого уютного крылышка?       Только я позволяю себе потерять бдительность, как мне тут же в лоб прилетает ещё липкая ложка.        — Эй, ну вот! Угх… Теперь всё противное и липкое от твоего паршивого сиропчика! А ведь я комплимент тебе сделал! — от обиды хмурю брови и поджимаю губы. Хочется сейчас высказать по этому поводу всё, что я думаю, однако боль в горле не позволяет большего.        — Вару, давай хотя бы сегодняшний день проведём без участия твоих глупых шуток. Ты знаешь, что я это не терплю и стараюсь пресечь, — мой любимый зануда снова открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но так и не решается. Маку откидывается на спинку стула, отчего та с коротким глухим стуком ударяется об стену.        — Сейчас, я немного отдохну и пойду заниматься нашим ужином, — Курёнок сказал это себе под нос, будто обращался совсем не ко мне, а оправдывал свою передышку перед самим собой. Немного подумав, похлопываю ладонью по одеялу рядом с собой, приглашая трудягу провести короткие мгновения перерыва вместе.        — Я не собираюсь это делать, нет, Вару. Не хватало, чтобы и я подхватил твои бациллы и также слёг с температурой, — по одному его взгляду можно было понять, что Куро считает меня совершенно сумасшедшим.        — Эй, я всего лишь льда наелся, а ты уже зачислил меня в группу вирусно-заразных, что ли? — пусть и ужасно хриплю, но мой долг — отстоять свою волю в споре, и тут уже никакая резь в горле не заставит меня отступить!       Стучу по матрасу сильнее и с большей настойчивостью. Мы упорно сверлим друг друга взглядом, не сдавая позиций. Это для меня уже соревнование, и, так как я без очков, Маку прекрасно видит, как в моих глазах горит решительность. Гляделки продолжаются, наверное, минуты две, и всё же я выхожу из игры победителем. Любимый закатывает глаза и цокает.        — Твоя взяла, паразит, — его, до этого безэмоциональные, глаза чуть оживляются. Он нехотя перемещается на кровать, что жалобно скрипит под тяжестью двух тел. Перед тем, как лечь рядом, снимает с себя очки и откладывает их на стул. Стоит ему устроиться поудобнее и забраться под манящее теплом одеяло, как я с нетерпением тяну к нему руки и нежно приобнимаю, дабы было удобнее нам обоим. Как же я всё-таки скучал по этому зануде.       Как только его голова приземляется на подушку, он довольно быстро засыпает, тихо сопя мне в ухо. В такие моменты Курёнок становится совершенно невинным и открытым. Вечно нахмуренные тонкие брови расслабляются, и на его лице читаются будто бы неизвестные ему умиротворение и покой. Серые волосы Куро, вечно прилизанные и аккуратные, сейчас совсем растрепались, и выглядит это чертовски мило. И, может, сейчас я буду похож на придурка Ромео, но мне нравится наблюдать за возлюблённым в такие моменты. Хочу прикоснуться губами к его виску, носом зарыться в седые волосы, прижать к себе крепко-крепко и никогда не отпускать. Однако с трудом подавляю свои желания. Не стоит тревожить его и без того чуткий сон. Пока я, скошенный болезнью, лежу и бездельничаю, ему приходится отдуваться за нас обоих, ведь каждый раз, когда я в таком состоянии выказываю свое желание помочь ему, он даже слушать меня не хочет. Может быть, я и жалею о полизанной сосульке или фонарном столбе, но оно того стоило, ибо сейчас доводится насладиться прекрасным моментом нежности, на которую Маку обычно бывает скуп.       Расплываюсь в довольной улыбке и, аккуратно пристроив свою голову рядом с его, прикрываю глаза. Вслепую нащупав его руку, крепко, но осторожно сжимаю её, боясь разбудить.       Да, как оказалось, обитать в реальности Создателя тяжко, и каждый клон должен убедиться в этом на своей шкуре. Никто из нас и не ожидал такого после сладкой жизни в прежнем мире, ведь там мы были едва ли не богами для своих народов. Тем не менее, раз уж нам и пришлось столкнуться с трудностями людской повседневности, не стоит терять шанс и поскорее отыскать все прелести такой жизни. И что же может скрасить все невзгоды так же, как проживание бок о бок с любимым человеком, что не бросит тебя на произвол жестокой судьбы? Одного этого обстоятельства уже хватает, чтобы любить жизнь.

Метель по ту сторону окна и не думает успокаиваться, а под свист и шум снежной бури, что слышны сквозь оконные щели, мирно спят два студента.