Баранки

Я умею затормаживать время. Знаете, как бывает, когда успеваешь рассмотреть каждый шов на футбольном мяче, который летит тебе прямо в нос. Или десять раз перекроить в уме заказ Летунам, пока тянутся и тянутся последние объяснения учителя перед звонком с урока. Или провести полдня в заснеженном парке, встретить пару друзей и найти рога динозавра — всё это за пять минут сладкого сна, в который погружаешься после того, как какой-нибудь садист попытался тебя разбудить. Я умею делать такое нарочно. Растягивать время. Конечно, хочется делать это, когда происходит что-то приятное. Когда утихает дождь, а ты ещё не нашептался с шуршащими по куртке каплями. Когда Мустанг летит по пандусу так, что в животе включается невесомость. Когда Валет играет на гитаре. Когда поют хором. Когда играет Валет и поют хором. Когда в столовой дают творожную запеканку со сгущёнкой и можно долго-долго перекатывать на языке рассыпчатые крупинки и облизывать липкую ложку. Когда кто-то разворачивает твой подарок, а ты знаешь, что внутри — банка с тараканами, резиновыми, но до оторопи похожими на настоящих. Когда ты сам разворачиваешь подарок. Когда Нанетта уже прицелилась нагадить Ральфу на голову, но он об этом ещё не подозревает. Когда просыпаешься и открываешь один глаз, но никто не знает, что ты проснулся, и можно лежать и придумывать, как бы всех удивить. Теперь ещё — когда сверху ложится Лорд. Это самое приятное чувство из всех тех, что хочется длить. Я тяну мгновения: плавно, плавно, плавно, так, что учащённое дыхание кажется размеренным, а удары сердца — редкими и мощными, как у большого крылатого ящера. Лорд не знает, что я делаю это с ним, что принимаю его так медленно. Лорд в такие моменты потрясающе красив. На лице у него застывает боевое безумие, сам белый, как молния, глаза светятся — ух! Его тёплый вес и горячее дыхание лучше того удовольствия, которое я получаю, заорав «Ты ж на свете всех милее!!!» за спиною Лэри, ведущего учёт прыщей перед карманным зеркальцем в полной уверенности, что за ним никто не наблюдает. Лучше визга Овцы, которой мы всей стаей подкладывали этих самых резиновых тараканов. Даже лучше творожной запеканки. Хотя, должен сказать, когда начинаешь растягивать время, желудок об этом не знает. Есть начинает хотеться — будь здоров. Сначала я приноровился уминать бутерброд, как только замечал, что Лорд вроде бы неспроста манкирует коллективным выгулом Толстого. Пока он сбрасывал джинсовую шкуру, я как раз успевал проглотить всё, что набил за щеки. Но Лорд не был бы Лордом, если бы не почуял неладное. Колбасу, то есть. Начал жаловаться, что от меня всегда разит, как от ресторанного кота. Словно он всю жизнь только тем и занимался, что нюхал котов. Тогда я наловчился прятать баранки. Они долго не портятся, можно сразу заложить стратегический запас в стык матрасов. Лорд, когда ловил ритм, улетал совершенно и не замечал ничего. Даже Горбача на втором ярусе кровати пару раз не приметил, да и Рыжего, когда тот заходил свой галстук-бабочку искать (почему-то у нас). Но я-то из сознания не выходил! Я лежал себе, любовался на Лорда через плечо, радовался его радости. И есть хотел. Наловчился я баранки грызть, лицом в подушку уткнувшись, ну и грыз потихоньку, пока как-то раз не увлекся. Баранки хрустят знатно. И Лорд услышал. — Ты! — Он остановился и прямо так, не меняя позы, начал мне внушения делать: — Такой-сякой, троглодит, блядь! Не смей жрать, когда я тебя трахаю! У меня от неожиданности аж баранка в руках разломилась, вся наволочка — в крошках. Я даже сказать ничего не смог. Лорд сильно обиделся тогда, дело своё не закончил и ко мне две недели не подкатывал. А потом психолог какой-то к нам приехал на стажировку — на детках попрактиковаться, как у них водится. Славное развлечение, я каждым своим выступлением горжусь. Психолог предлагал цвета упорядочить от любимого к нелюбимому. А чтобы бумагу не трепать — давал детскую пирамидку с колечками. Экономил. Хвалю. Снимаешь, насаживаешь, намекаешь лицом и взглядом, что истинных твоих помыслов враг вовек не пронзит. Стервятник там на полчаса завис: наотрез отказался маленькие вперемежку с большими нанизывать и до дрожи вежливо просил колечки одинаковых размеров. А Лорд устроил трагикомедию с батальной сценой. Увидел эти игрушки – и психологу посоветовал штырёк себе в одно место засунуть. В том, что я этого своими глазами не видел, а только через дверь слышал, и заключается трагедия. А дальше пошла комедия, потому что Лорду эти колечки, похоже, про меня с моими баранками напомнили. Он возьми да и швырни самое яркое из них в практиканта, наш великий метатель. В Лорде, я считаю, погиб чемпион по фрисби. Лорду приписали фрустрацию на почве фаллических ассоциаций, и Ящики выкатили его вон. А он и поверил! Побоялся новой полоски в деле. Перестал своими и особенно чужими вещами кидаться — в общем, взялся за ум. И за меня снова взялся – крепко, цепко, как он умеет, так что я теперь трещоткой под ним выгибаюсь. После того случая бросил я в такие минуты грызть баранки и растягивать мгновения. Мне даже как-то спокойней стало оттого, что перестал пытаться до крошки, до дна выбрать каждый момент. Тяжело это. Иногда — пусть лучше сами текут, как молоко в кружку. А Лорд на баранки до сих пор смотреть не может. — (с) Fatalit Jan 2016