Drowned

— Не думаю, что тебе стоит открывать газеты сегодня, милая. — улыбка Стефана Сальваторе мягкая и тёплая, сочувствующая, понимающая. Его ладони накрывают ее бледные и тонкие руки, замершие в нескольких сантиметрах от газеты. — Геллерт. — Хоуп кусает губу и смаргивает слезы. Стефан нежно прижимает к себе девушку, гладя по кудрявым волосам, уложенным в модную причёску. Боль пульсирует где-то под рёбрами. Сгусток боли вместо сердца. Причём у обоих. Всему виной — Геллерт Гриндевальд. — Лучше скажи мне ты. Что там? — Нападение на Дурмстранг вчера ночью. — Стефан говорит тихим, грустным голосом, не выпуская ее из рук. — Погибшие? — она словно сипит куда-то ему в шею, сжимая рубашку на груди в кулак. — Хоуп… — он умоляюще выдыхает ее имя, зная, какого ей будет, если она узнает. Геллерт Гриндевальд ее слабость, ее любовь, отец ее ребёнка наконец. Мальчика, как две капли воды похожего на Гриндевальда. Стефан всем сердцем не хочет, чтобы смотря на него, она хоть на секунду задумывалась о тех смертях, которые лежат у Геллерта на руках, о том, насколько он зол, беспощаден и помешан. Стефан боится до зубного скрежета и до кошмаров по ночам, что она хоть раз засомневается в том, что ее сын, их сын, абсолютно здоров, что в нем нет и капли от Геллерта Гриндевальда. — Сколько погибших, Стефан? — она говорит чётко, настойчиво, с нажимом. — Больше двух сотен. Все, кто не согласился идти за ним. Хоуп только сильнее вжимается в Стефана, обхватив руками его талию. Во всех смертях виноват Геллерт Гриндевальд. Он каждую минуту ломает жизнь за жизнью, танцует на останках и идёт дальше. Жизнь Хоуп Майклсон Сальваторе он сломал первой. Сломал давно, скорее даже растер в колючий порошок, но танцует на нем до сих пор, поднимая пыль в воздух, кажется, чтобы она наконец задохнулась. Хоуп Майклсон Сальваторе стойкая, все никак не задыхается и от чего-то не бросает мысли о нем, не уходит, а лишь терпит ту боль, что он ей причиняет, и до последнего отказывается верить, что потонул. Твердит, что может спасти, нужно только лишь, чтобы он сам захотел, пришёл, попросил. Неустанно рисует его образ. Рисует его таким, каким запомнила ещё со школы. Красивым, жёстким, но совсем не жестоким мальчиком. Рисует свою первую любовь, а не убийцу Рисует, и так чертовски ошибается, что невозможно даже вообразить. На исходе этого же дня, когда уже взошла луна, а ее десятилетний сын и муж уже спали, раскатился гулкий звук дверного молотка. Промокший Геллерт Гриндевальд стоял на террасе ее дома на Золотом Побережье спустя десять лет с их последней встречи. — Уходи. — Хоуп зло цедит сквозь зубы, но зачем-то выходит на террасу, плотнее кутаясь в шелковый халат. — Ты стала прекраснее с нашей последней встречи, Хоуп. Он касается ее щеки. Дрожь пробирает все тело. Кончики пальцев у него холодные, словно у мертвеца. « — Утопленника» — поправляет ее подсознание. — Ты нет. Уходи. Хоуп Майклсон Сальваторе должна быть стойкой, должна не поддаваться, несмотря на то, что так хочется ластиться щекой к ладони, чувствовать его руки на своих волосах и касаться его шершавых (она все ещё помнит) губ своими. — Выслушай меня. — он шепчет ей на ухо, утирая тонкие дорожки слез с ее лица. — Нет. — Хоуп хрипит, кусает губу и чувствует такую боль, словно ей рёбра выламывают, внутренности наружу вытаскивают и выкачивают из лёгких кислород. — Катись к черту, Гриндевальд. — она дёргается, но его руки не пускают, держат стальной хваткой. На деле держат уже давно, с тех самых пор, как они встретились в библиотеки. Она никуда от них не денется, даже когда его нет рядом. Просто сейчас, когда есть, все сильнее. Правильнее. И от этого в голос вопить хочется. — Ты должна идти со мной, Хоуп. — мажет губами по щеке. — Должна. — выдыхает прямо в губы. — Я пришёл за тобой и не уйду без. — говорит в ее едва приоткрытый рот, прижимая не сопротивляющееся, окаменелое словно, тело к себе за талию. — Зачем? — Хоуп забывает, как дышать и двигаться. У неё в глазах мутнеет, в фокусе остаётся только его лицо. Все ещё безупречно красивое лицо с голубыми глазами, острыми скулами и мягкими, такими нежными нужными губами. Она всегда будет помнить это лицо. А даже если и забудет, хоть на мгновение, ее руки сами напомнят. Ведь не прошло и дня, чтобы она ни разу не нарисовала его. — Ты одна веришь в меня, Хоуп. Ты одна понимаешь меня, поддерживаешь. Ты единственное, что не даёт мне опустить руки, упасть. — между словами он кротко касается ее губ и гладит по волосам, по лицу, по плечам. Касается ее так бережно, нежно, что на секунду Хоуп забывает о том, что этими самыми руками он убил свыше двух сотен человек прошлой ночью. Свыше полутысячи (тысячи?) за последние несколько лет. У Хоуп руки дрожат о того, что хочется ещё больше. Больше прикосновений, больше поцелуев, больше запаха, вкуса. Больше Геллерта. На второй план отходят любые понятия о морали и нравственности, тот факт, что в доме спит ее муж, а под сердцем она уже несколько месяцев носит его ребёнка. Она отдаётся моменту полностью, без остатка, обнимая его за шею, перебирая пальцами золотистые кудри и вырисовывая кончиком языка что-то на его нёбе. Забывает о боли, проблемах, ответственности — обо всем. Тает в его руках, впитывает, словно губка, весь его образ. Делает это, но лишь на мгновение. На минуту. А затем отрывается, отталкивает. — Так падай, Геллерт.