Куда уходят поезда?

Куда уходят поезда? Мы их спросить не успеваем. Они порой спешат туда, Где мы с тобой не побываем. Стучат колеса мимо нас И жизнь вагонная уносит. А предъявить билет сейчас Нас проводник уже не просит. Не сядем мы с тобой в купе И не уснем под стук колесный. Я так тоскую по тебе, А ты стоишь, такой серьезный. Мы разбежимся кто куда. Налево ты, а я направо. С тобой мы словно поезда, Ведущие свои составы. (Марина Назарьина)

      Осень только началась. Поезд размеренно едет по равнине. За окном пассажиры могут лицезреть далекие леса, солнце, что скоро начнет терять свою силу и увядать, зеленую траву, колышущуюся от ветра. Поезд издает протяжный и оглушающий гудок. Он выдыхает дым, несущийся по равнине, который тянется за ним на многие километры.       На плацкартных местах сидят солдаты, они возвращаются домой. Молодые парни и мужчины разных национальностей, но это не мешает им вести беседы. Они сейчас направляются в части, где служили до того, как их отправили в Японию. В вагонах стоит гам. Многим весело, все отдыхают, ведь могут теперь себе это позволить. Они разговаривают, смеются, курят самокрутки; кто-то играет на потрепанной гитаре, а другие слушают. Солдаты стараются не затрагивать военную тему, потому что она больна для каждого из них. Сейчас они все просто рады, что остались живы, что остались живы их друзья, хотя многие погибли на полях сражения, о чем следует сожалеть. Эта война затронула не только жизни этих людей, но и их души. Мало кто после такого остается прежним, способным вернуться в довоенную жизнь.       Парень с выгоревшими волосами, напоминающие цвет каштана, сидит и смотрит на пейзаж, который проносится за окном. Он слышит, как его сослуживцы разговаривают, но шатен не участвует в их разговоре. Среди этих ребят не только корейцы, но и норвежцы, американцы и англичане. Парень прекрасно их понимает, но у него нет желания вступать в беседу. Ему это неинтересно. Он не знает, что делать со своей жизнью. Его семью перебили в самом начале войны, когда ему было семнадцать лет. Чуть позже он записался добровольцем в армию, а потом их полк перевезли в Англию, и с тех пор паренек находится там. Юноша замечает, что рядом сидящие солдаты пересели в другое место, оставив его одного. Он и не был против такого расклада. Но к нему подсаживается другой, с соломенными волосами и самокруткой в зубах. — Ты чего один сидишь? — юноша слышит родной язык и оборачивается на парня напротив себя. Тот выглядит вполне дружелюбным, кореец, даже знакомый немного. — А тебе какое дело? — Да просто все веселятся или просто разговаривают, а ты сидишь, молчишь и смотришь в окно, — парень кивает на необъятную природу, проносящуюся за холодным стеклом. — Размышляю о том, что делать дальше, — спокойно говорит парень.       Затягивается молчание. Шатен рассматривает парня с самокруткой во рту и замечает, что с каждой секундой черты его лица кажутся все больше знакомыми. — Ким Намджун, — спустя несколько минут молчания выдает странный молодой человек. — Мин Юнги, — представляется в ответ юноша. В его голове начинают быстро крутиться шестеренки, и он понимает, что знает этого парня косвенно. Когда-то Юнги лежал в госпитале после ранения, а Намджун был там, но только со сломанной конечностью. — Как нога? — Нога? — удивляется Намджун. Он с секунду смотрит на Юнги с лицом, которое говорит: «Что за чертовщина?», но потом до него доходит. — Все в порядке с ней. Пролежал несколько месяцев в госпитале, а потом меня выписали и временно отстранили от участия в боях, чтобы она восстановилась. А ты тоже тогда был там? Что у тебя было? — Ранение в руку, — сухо отвечает Юнги. — Ты из какого города, кстати? — Намджун хотел узнать этот момент, потому что практически не встречал корейцев во время войны. — Из Тэгу, — отстраненно проговаривает Юнги, продолжая смотреть в окно. — Я из Ильсана. Да, далековато от столицы… Слушай, хочешь? — Юнги все-таки соизволил перевести взгляд на Намджуна, который протягивал ему самокрутку. — Извини, но я не курю. Не хочу вредить своему организму.       Намджун ухмыляется. — Серьезно? После всех ужасов войны ты еще задумываешься о своем организме, когда ты мог умереть в каждый божий день? Знаешь, что алкоголь и табак лучшие друзья солдата на фронте? — Знаю, но не хочу, — Юнги отворачивается от надменного выражения лица его нового соседа, но спустя пару мгновений продолжает. — Как думаешь, зачем семнадцатилетний парень отправится добровольно на фронт, зная, что умрет? — Чтобы умереть? — Чтобы хоть как-то выжить и не умереть в своей стране, — понижая голос, говорит шатен.       Он снова переводит взгляд на Намджуна, чтобы видеть его выражение, потому что порой его откровения вызывают недоумение. И так повторяется каждый раз, но блондин ничего не показал на своем лице, будто Юнги сказал, что земля — круглая. — Ты предпочел умереть в чужой стране, на фронте, не задумываясь о том, что с тобой станет в будущем, не беспокоясь ни о ком. У тебя умерла вся родня, да, Мин Юнги? — после недолгого молчания спрашивает блондин. — А ты умный парень, Ким Намджун, — восхищается шатен.       Его поражают умственные способности этого странного парня. Намджун улыбается и все-таки закуривает. Дым выходит едким, отчего Юнги морщится и отворачивается к окну, как бы говоря, что разговор окончен. Ким понимает это, но продолжает сидеть на соседнем кресле вместе с ним напротив себя. Он наблюдал за переньком на протяжении нескольких часов, поэтому и решил составить компанию Юнги. Намджун выдыхает дым, пока самокрутка не становится слишком короткой, но после решает продолжить весь начавшийся разговор: — Юнги, что планируешь делать, когда приедешь в Англию? — Не знаю пока. Не могу придумать. А ты вернешься в Корею? — Возможно. Там моя семья, с которой я хочу увидеться, — Намджун видит, что Юнги просто кивнул на это. Лицо Мина ничего не выражает, хотя в его душе пробегает легкий холодок: отголосок прошлого. Шатен старается не вспоминать его, но в последнее время оно стало настигать очень часто. Он резко прерывает свои мысли и поворачивается к Намджуну. — А сколько тебе лет? — Ты это спрашиваешь только сейчас? — ухмыляется Нам, показывая свои ямочки на щеках. — Только сейчас вспомнил про корейские манеры речи. За войну отвык, — жмет плечами Юнги. — Мне двадцать пять, — Ким видит, как Юнги после этих слов прищурил глаза. — Что такое? — А ты тварь, Ким Намджун. — Почему это? У тебя совсем мозги поехали? — Мне придется тебя называть «хён». — Вау! — восклицает Намджун слишком громко, привлекая внимание некоторой части вагона. Слышится протяжный гудок поезда, но он не останавливается. На несколько минут потухает свет. Туннель. А после поезд выныривает из него, и снова гудок, но уже короткий. — Сколько тебе лет, Юнги? — Двадцать три, — и снова Мин отворачивается к окну. Он не привык так много рассказывать о себе. Намджун рассматривает Мина. Лицо Юнги ничего не показывает нового. Хотя Нам отмечает, что форма на шатене немного висит в некоторых местах. «Похудел», — думается светловолосому.       Остаток пути они проводят в тишине. К ним никто так и не подсаживается. Это некоторое удовольствие для обоих, потому что Юнги хочет просто побыть в тишине, смотря на пейзаж и думая о своем, а Намджун — размышляя о таком задумчивом парне.       Лондон. Конечная станция. Громкий гудок, заглушающий голоса всех. Последняя порция серого дыма, исходящая из трубы поезда. Солдаты выходят и строятся по своим ротам, чтобы отправиться в свои части, а потом прямиком домой.