Монстр

День ворвался под веки птичьим щебетом и ясным небом. Давид чувствовал, как его голова раскалывалась на два бесполезных куска. Он сел, опустил ступни на холодный пол и зажал виски. Вчерашний день и ночь возвращались к нему быстро и с оглушающим грохотом, словно многотонный локомотив. Он встал и, пошатываясь, направился в спальню. Конечно, Тарьей уже не было. С чего ему задерживаться в доме человека, буквально надругавшегося над его доверием? Давид застыл на пороге и схватился за косяк. В глазах потемнело. В его памяти полностью восстановилось все, что произошло. Больше у него не было друга с золотыми локонами, ямочками на щеках, обладателя самого милого и заразительного смеха в Норвегии… Ему повезет, если Тарьей не станет заявлять в полицию, но, в любом случае, им лучше больше не сталкиваться. Как кстати, что совместные съемки уже закончились. Давид прошел в комнату и сел на постель. Он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул: «Добро пожаловать в ад последствий своих поступков, дебил». Пора было привыкать к отсутствию в его жизни смешливого, иногда язвительного, помешанного на театре юноши. Давид с трудом встал, в животе словно поселился еж, очень хотелось пить — было такое ощущение, словно это он вчера напился до бессознательного состояния. Он опустил глаза и заметил на ковре кусочки чего-то блестящего. Давид поднял остатки упаковки от презерватива. Стоило оно того? Может было бы лучше ничего не менять? Страдать по ночам в одиночестве? Просто радоваться каждой минуте, проведенной с Тарьей? Его улыбкам, смеху, его запаху и голосу? Просто быть рядом без всякой надежды, спрятав в обожженной душе раскаленное желание. Давид разжал руку и проследил, как кусочки упаковки снова опустились на пол. Утоленный голод не сделал его счастливее, но если бы ему предложили вернуться в прошлое, он не стал бы ничего менять. В ванной он долго смотрел на себя в зеркало. Изменилось ли что-то в нем? Он видел чуть опухшее после сна лицо, покрасневшие щеки со следами воспалений, светло-голубые, почти серые глаза… Ничего примечательного, никаких изменений, разве что, теперь Давиду смотреть на себя было еще противнее, чем обычно. Он набрал в ладони воды и омыл лицо, холодные капли стекали по шее. Ничего не смоет с него сожаления. Он выключил воду и взялся за полотенце. В наступившей тишине он услышал металлический стук. Звук шел из кухни. Первая мысль «РОДИТЕЛИ!» Они не должны были вернуться так рано, у Давида был еще как минимум день. Как рано они явились? Встретили ли Тарьей? Что он им сказал? Давид чувствовал как быстро и тяжело забилось сердце. «Ладно, тихо, ничего страшного пока не произошло. Может они разминулись, может он ничего им не сказал, может… Дыши, действуй по ситуации», — он пытался успокоить себя. Тихо и нерешительно он ступил на кухню. Сердце, только что бившееся громко и учащенно, замерло, пропустило удар и забилось испуганной птицей. У плиты, окруженный ароматом кофе и солнечными лучами, сверкающими на его золотистых волосах, в трусах и расстегнутой рубашке стоял Тарьей и спокойной помешивал что-то в чашке. Он заметил Давида, застывшего на пороге и повернулся к нему. — А, проснулся! — сказал Тарьей, улыбнувшись, — у тебя нет аспирина? Жутко болит голова! Тарьей поморщился от громкости собственного голос, перенес чашку на стол и сел, все также спокойно глядя на Давида. — Аспирин? — парень на мгновение забыл значение этого слова, да практически всех слов, что произнес Тарьей. — Ну да, от головы есть что-нибудь? — Тарьей отхлебнул от темно-коричневого, почти черного напитка — Где-то было, — пробормотал Давид еле слышно. Он обошел стул, на котором сидел его друг, практически по стенке, добрался до коробки с лекарствами, лежащей на холодильнике. Он долго перебирал упаковки, потому что не мог сосредоточиться и прочесть хоть одно название. Наконец непослушными пальцами он выудил что-то знакомое. Он положил лекарство рядом с Тарьей, а сам вернулся к порогу и продолжил молча наблюдать за юношей, как за призраком. Тот проглотил таблетку и запил ее кофе. — Отлично, а то я просто умираю от этой боли, — Тарьей сжал лоб, — не надо было мне столько пить. Напился вусмерть. Давида поразила мысль: «Да он же ничего не помнит!». Сразу стало спокойнее. Он даже смог оторвать от Тарьей глаза и сесть за стол. — Я уже давно так не напивался, — Давид чувствовал запах кофе и мыла. Видимо Тарьей принял душ. — Просто кошмар, — продолжил он, — я же как бревно был. Давид ощутил, как кровь отхлынула от лица. В глазах снова заплясали черные мушки. — В смысле? — не своим голосом спросил он. — Ну, в смысле, я ни руками, ни ногами толком пошевелить не мог. Неудивительно, что тебе пришлось тащить меня на себе. Давид уже боялся вздохнуть, но он снова оказался в безопасности. Бревно! Ха! Так можно говорить о чем угодно, не только о человеке, который никак не проявляет себя в постели. Давид действительно привел его сюда практически в состоянии полена. — Да и после, я тебе не особо помогал, — ухмыльнулся Тарьей, слизывая острым кончиком языка кофе с губ. Давид растерянно смотрел на него. — В смысле? — тупо повторил он предыдущий вопрос. — Да что с тобой? Это я напился как свинья, но вчерашнее почему-то не помнишь ты, — Тарьей поднял брови. Давид еще не хотел этому верить, но его сознание уже выводило внутри него огромными буквами ОН ПОМНИТ. — Ты помнишь, что было вчера? — Давид говорил сухим, ломким голосом. — Черт, да! Такое сложно забыть, — улыбнулся Тарьей. Давид внимательно всмотрелся в его лицо. Никаких признаков ненависти, злости, раздражения. Это был его Тарьей, улыбчивый, утренний, еще немного сонный и страдающий от головной боли. — Я так долго этого ждал, ты не представляешь, — продолжил его друг, — если честно, я даже пытался тебя напоить. Но обычно в итоге сам оказывался жутко пьяным. Давиду казалось, что он очутился в параллельной Вселенной. Он смотрел, как Тарьей улыбается, на его зубы с щербинками между ними, которые всегда казались Давиду очень привлекательными. Внутри стало так хорошо, тепло и солнечно, словно он вдруг излечился от смертельной болезни. Давид молчал, позволяя любимому голосу заполнить его полностью. — В общем, хоть я и был бревном, мне понравилось, — Тарьей поставил чашку на стол, — надо будет повторить на трезвую, как думаешь? Он подмигнул Давиду и засмеялся, откинув голову. Солнце ласково заиграло на его локонах. Это было утро первого дня их новой жизни.