На допрос следовать за мной.

Михаэль фон Фейербах Розенкранц (1918 - 1963) - немецкий военачальник и командующий 2-й армией "Третий Рейх". Место рождения - Германская империя, Вальдек. Курт фон Рейнхардт Гот (1915-1943) - немецкий генерал. Близкий советчик генерала Михаэля Розенкранца. Погиб при сражении под Сталинградом. Эрих Отто - (1917-1942) - немецкий разведчик. Был взят в плен и расстрелян. Йорг Редтенбахер Манштейн (1912-1964) - немецкий рядовой. Держал в плену русского солдата, следил за ним, пока Михаэль Розенкранц не допрашивал его. Пересвет (Фамилия осталась неизвестной) - (дата рождения не определена - 1952) - русский солдат, партизан, был контужен, попав в плен лишился речи. Зима в тот год выдалась снежная и теплая. Михаэль фон Фейербах Розенкранц стоял на гладкой вычищенной площадке на склоне горы, где в подвалах скрывался немецкий штаб командования армией «Третий Рейх». Молодой военачальник задумался, по обыкновению сложив руки за спиной. Большие чистейшие хлопья снега медленно оседали на его длинную черную шинель, словно замерзшие диковинные бабочки. Форменная фуражка осталась в штабе, на заваленном бумагами столе Михаэля в кабинете, и теперь его черные как смоль волосы, остриженные резким каре с ровной челкой, тоже засыпал снег. - Пленных привезли. Четверо. Один замерз по дороге, - Курт фон Рейнхардт Гот неслышно подкрался по свежему снегу, возникая за спиной. Михаэль был рад его появлению. - Это Отто их нашел? Что у них там, база? - Нет, это жалкие партизаны. Занесло же их в такую глушь, голые и босые, ни оружия, ни припасов. Рядовой Манштейн их охраняет, - фон Рейнхардт поправил воротник. Генерал всегда носил парадную форму, издали похожую на форму старой императорской армии. – Сами будете допрашивать, или поручить кому? - Я сам, - тонкая складка пролегла меж бровей Михаэля, делая его лицо еще серьезнее. Розенкранц привык ко всему относиться ответственно и не доверять важные дела подчиненным, был слишком недоверчив по своей природе. Зайдя вечером в кабинет, Михаэль наскоро перехватил кружку крепко заваренного чая и еще раз просмотрел карты. За несколько плохо освещаемых сырых комнат отсюда его ждали четверо русских пленных. Они могли прояснить ситуацию и позволить армии атаковать прямо в цель. Под шинелью генерал был одет в черный полевой мундир со свастикой на плече, черные галифе и высокие сапоги, а также всегда носил при себе бинокль и пистолет. Сосредоточенный и спокойный, грациозный в своих неторопливых выверенных движениях, Михаэль пользовался уважением солдат. Стоящий у дверей рядовой Йорг Редтенбахер Манштейн вытянулся в струнку и отдал честь. Покосившаяся тяжелая дверь с противным скрежетом отворилась, из комнаты пахнуло сыростью и плесенью. Четыре пары озлобленных блестящих глаз тут же уставились на вошедшего. Лампочка, и без того тусклая, то и дело мигала. В комнате помимо пленных находился еще и изловивший их разведчик, Эрих Отто, который сразу вышел, не снимая руки с кобуры. - Sehr gut, - будто про себя проговорил Розенкранц, прохаживаясь от стены к стене со сложенными за спиной руками. Он быстро оглядел пленных, выбирая, кого забрать на допрос первым. Взгляд его упал на сидящего у стенки юношу. В отличие от остальных, он был полураздет, не так испачкан и неожиданно красив, не смотря на свое отчаянное положение. Некогда белая простая рубаха, рваная и распахнутая на груди, открывала светлую кожу со следами ярких царапин; длинные золотисто-русые волосы, спутавшиеся, с застрявшими сухими листками и хвоинками, доставали парню до пояса. Сейчас он смотрел в никуда, отрешенно и туманно, словно ничего из происходящего не касалось его напрямую. Михаэль не дал бы ему больше восемнадцати лет, слишком много юношеской мягкости сохранило открытое свежее лицо пленного. - Как звать тебя? – резко спросил Розенкранц, вплотную подойдя к светловолосому. Но тот не только ничего не ответил, он даже не поднял головы, не перевел взгляд больших зеленых глаз. Генерал простоял в ожидании ответа пару минут, но никаких изменений в поведении пленного не произошло. Казалось, он застыл, подобно изваянию из камня. Среди троих оставшихся прокатился нервический грубый смешок, даже вызов; тот, что был ближе к двери, седовласый кривой дед, тихо плевался русскими ругательствами, значения которых Михаэль не понимал. Извечное спокойствие вдруг изменило ему, рука сама дернулась к кобуре, и холодное дуло пистолета уперлось в подбородок молчавшего, поднимая кверху его лицо. Парень едва заметно вздрогнул и медленно сфокусировал взгляд на лице немецкого генерала, все пленные затихли и замерли. Но замер и сам Михаэль Розенкранц. Почему-то эти глубокие, с темным ободком глаза пленного не давали отвернуться; они были слишком живыми, они говорили. Сухие губы юноши раскрылись, кровь на них запеклась тонкой чернеющей корочкой. Михаэль не мог ни выстрелить, ни убрать пистолет. - На допрос следовать за мной. Опомнившись и встряхнув головой, генерал поспешно покинул затхлую комнату, быстро отдал распоряжения по-немецки и закурил, входя в соседний кабинет. Там не было ничего, кроме некрашеного стола, двух ветхих стульев и лампы. Видавшая виды допросная. Грязный заплеванный пол, окурки, крохотное оконце под потолком. Михаэль не любил находиться здесь и всегда старался управиться поскорее. Ввели пленного. Его внутренняя сила и уравновешенность, отрешенность, гармоничная наружность совсем не вписывались в убогую тюремную обстановку. Парень не трусил и не бахвалился, не презирал и не проклинал. Он находился большей частью в своей, отдельной реальности, куда не было доступа ничьим штыкам. На секунду Михаэлю показалось, что, убей он сейчас это тело, душа все равно останется живой и свободной. Табачный дым вился и застывал в тяжелом воздухе, ел глаза. - Курить? – Розенкранц присел на свой стул и вперился в сидящего перед ним юношу долгим испытующим взглядом. Но тот и в ответ на это доброе обращение не произнес ни слова, а только отрицательно покачал головой. Рядовой Манштейн, стоящий у двери на посту, презрительно скривился. Генерал проявил недюжинное терпение, методично задавая один за другим простые вопросы, но результата это не принесло. Пленный сидел смирно, с достоинством, расправив на плечах густое золотое марево волос; его глаза снова начали подергиваться туманом, взгляд перестал цепляться за реальные предметы, а с губ не слетело ни единого звука. Ни ругательств, ни возгласов, ни даже хрипа. Михаэль закурил снова, не позволяя себе пока жестких методов. Что-то изнутри сдерживало его. Этот парень… С ним явно не все так просто. Он отличался от толпы обыкновенных пленных не столько своей внешностью, сколько манерой держаться. Если бы Розенкранцу удалось изловить потомка знатного рода, он держался бы именно так. И Михаэль непроизвольно начинал вести себя с этим замкнутым юношей на особенный лад. Вскоре он отослал рядового и поручил допрос оставшихся троих своим помощникам. - Где находится штаб? Как должны наступать? – фуражка с гербом третьего рейха блеснула в свете лампы. Михаэль Розенкранц устало кинул ее на стол, теребя пальцами края бумажных листов. Он чувствовал, что русский юноша не ответит. Бесполезно. Ночь ложилась на горы, усталость и тяжесть на сердце брали верх, мешая командующему рассуждать трезво. Заставить этого своенравного юнца сказать хоть слово стало уже делом чести. Михаэль подошел к нему, встал напротив и упер рукоять пистолета в грудь. Глаза его сузились, ища снова этот странный потерянный взгляд. - Ты думать, что я оставлять жизнь? Конечно, умей Михаэль лучше изъясняться по-русски, он выдал бы целую устрашающую тираду. Но молодой военачальник не умел, а присутствие кого-то третьего терпеть не хотелось. В последнее время Михаэль старался как можно чаще бывать наедине с собой, а этот молчаливый юноша ничуть не нарушал драгоценного уединения. Холод оружия отрезвил пленного и заставил беспокойно оглядеть фашиста. Руки юноши, доселе плетьми упавшие на колени, подобрались и сложились на груди. Он шумно вздохнул, будто стараясь оттолкнуть назойливый пистолет, и кивнул в сторону стола. Немецкий генерал глянул туда же, но не нашел ничего, кроме чистых листов и карандаша. Но пленный вдруг осторожно шевельнулся и, проверяя, не сделает ли Розенкранц попытки сдержать его, потянулся к карандашу. Михаэль убрал пистолет, молча наблюдая за действиями русского. В штабе стояла мертвая сонная тишина. Подрагивающие пальцы схватили карандаш, и из-под серого грифеля заструились кривые русские буквы. «Шайсе..» - прошипел Михаэль, сжимая руку в кулак. Читал по-русски он еще хуже, чем объяснялся. Но в нескольких начертанных юношей словах он узнал два знакомых: «говорить» и «могу». - Ты можешь говорить? Светловолосый вдруг поднял голову, посмотрел немцу прямо в глаза и отрицательно закивал, показывая жестом на горло. «Он что, пытается сказаться немым и обвести меня вокруг пальца?» - злость поднялась в душе Михаэля, он резко зашел за спину пленного, вытащил нож и, схватив его крепко за волосы, приставил к горлу. Темное медовое золото волос зашевелилось под пальцами, пахнуло свежей еловой хвоей; но с раскрывшихся губ юноши не слетело ни единого звука, - ни вскрика, ни всхлипа. Розенкранц подержал его еще немного, сильнее прижал нож, оставляя на коже тонкую алую полоску, но тщетно. Тогда командующий отпустил его и подвинул бумагу. - Писать. Как звать тебя? Несколько секунд юноша тяжело и надрывно дышал, потирал горло, а после взял в руку карандаш. «Пе..ре… - внимательно следил Михаэль. – Пересвет!» Так вот какое у него имя. Торжествующий генерал решил не терять времени и продолжил допрос. - Где находится штаб? Писать! Schnell! Но юноша на удивление ясно улыбнулся, открыто глядя в лицо Михаэля, и быстро зашелестел карандашом по бумаге. Весь его облик, молчаливое присутствие рядом, необычное для пленного поведение притягивало внимание немецкого командира. И Розенкранц стал внимательно следить за словами. Неожиданно рука с карандашом дернулась, безвольно метнулась в сторону, юноша качнулся всем телом и упал на стол. Михаэль снова выругался и приложил пальцы к шее пленного. Обморок. По всей видимости, голодный. Несколько дней после того случая Пересвет не приходил в сознание. Он лежал на скамье в дальней каморке, куда рядовой Манштейн раз в сутки приносил ему воду. Предположительная ценность сведений, которые мог выдать пленный, была так высока, что оба генерала решили дать ему возможность оклематься. Один из оставшихся русских прокололся о предполагаемом времени наступления, но оказался настолько неграмотным, что понять место расположения армии неприятеля с его слов было невозможно. Ночью Михаэль фон Фейербах Розенкранц по привычке засиделся в кабинете, снова и снова сверял карты, продумывал до мелочей план атаки, и иногда, вытащив из-под стопки бумаг смятый лист с допроса Пересвета, всматривался в непонятные линии до рези в глазах. Тонкие и кривые, оборванные, они шли параллельными волнами и напоминали линии карты, только знать бы, какой. Генералу очень хотелось это знать. Ему казалось, что, закончи Пересвет свои почеркушки, это непременно оказалось бы место расположения штаба или секретной атаки с тыла, или… Размышления прервал разведчик Эрих Отто. Обратившись по всей форме и сделав доклад, он спросил: - Прикажете мне отправиться в тыл врага и узнать обстановку? - Отто, я ценю вашу решимость. Но мы слишком мало знаем. Сведения могут оказаться ошибочными, и мы потеряем все, - складка снова пролегла на бледном лбу Михаэля. Он хмурился, выбирая лучшее решение. – Передайте мои распоряжения Манштейну. Пусть еще раз допросят всех и не возвращаются без информации. Утро уже забрезжило на вершинах гор, тонкие холодные лучи зимнего света проникали в крохотное оконце, когда Михаэль лично решил проверить результаты допроса. Один из пленных умер от пыток, но Розенкранц не обращал внимания на такие мелочи. Солдаты гибли сотнями и тысячами, пленные сгорали в крематориях, голод и зима, лишения и болезни скосили многих. Война есть война. Молодой военачальник старался вообще не думать об этих вещах. Пока он молод, пока у него есть силы, есть власть, пусть будет и иллюзия, что это никогда не закончится. Ему так нравилось сознавать, что у него есть армия, есть те, кто ждет и исполняет приказы, а от звуков собственного отрывистого голоса на морозе иногда бросало в дрожь. Пересвет лежал на спине на лавке, голова его скатилась в бок и едва не касалась пола, золотистые волосы упали и рассыпались ковром на досках. На щеке юноши темнел обильный кровоподтек, пониже, на шее, также виднелись свежие синяки. Видимо, его пытались привести в чувство, чтобы допросить, но все оказалось тщетным. Сейчас Михаэль смотрел на юношу неотрывно и вдруг подумал, как же не повезло столь гармоничному созданию родиться на свет в такие годы. Родись он веком пораньше, красоте его не было бы равных. - Только ты знаешь, что это за карта, и унесешь эти знания с собой в могилу, - тихо рассуждал вслух немецкий генерал, стоя у противоположной стены каморки. Рисунок затерся и намок сбоку. В голове гудело и трещало, но заснуть Михаэль вряд ли смог бы. Мешали мысли, которые ни на минуту не оставляли его в покое. Вот и сейчас он глубоко задумался, не замечая, как тихо шевельнулись растрескавшиеся губы, как блеснули в отсветах утра длинные спутанные пряди. Пересвет глотнул ртом воздуха и зашевелился, пытаясь разомкнуть глаза. - Mein Gott! – Михаэль едва не выронил бумажный лист, глядя, как отчаянно юное тело, не измученное еще вконец, хватается за жизнь. И когда пленный, покачиваясь, сел на скамье, генерал накинулся на него с расспросами. Во внутреннем кармане нашелся карандаш, знакомый листок упал на деревянный пол перед Пересветом, а немецкий командир грубо стаскивал пленного за волосы со скамьи, повторяя как заведенный: «Писать!» Пересвет на удивление не сопротивлялся и не отказывался продолжить рисование своей карты. Спокойно и слегка медлительно юноша наносил на бумагу черту за чертой, ставил точки и стрелки. Вскоре Михаэлю стало казаться, что он узнает в переплетении линий карту близлежащей местности, и генерал молча следил за движениями руки немого. Ни одно сомнение не закралось в его душу тогда; да и не хотелось в утренний час создавать себе новые терзания. Когда карта была закончена и надежно спрятана за пазухой, Михаэль Розенкранц поднялся и приказал встать пленному, потянув его за изодранный рукав. Зеленющие как у кошки, затуманенные глаза оказались совсем рядом, юноша смотрел без опаски и презрения, как на попутчика в поезде, привлекшего внимание. Удивительное создание. Внезапно Михаэль толкнул его к стене и прижал со всей силой, не отрывая взгляда. Ни единого звука вновь не сорвалось с навеки запечатанных уст. Пересвет только тяжко выдохнул и вздрогнул, будто собирается еще раз потерять сознание. Михаэль ослабил хватку; гибкий юноша постоял смирно несколько минут, а потом осторожно поднял руку и приложил пальцы к гладкой щеке немца. От такой дерзости, совершенной с невинным и безмятежным видом, молодой командир потерял дар речи. Ну как он раньше не догадался! Наверняка этот юноша, - некто вроде юродивого, он и не понимает толком, что вокруг него происходит, а блуждает в своих мечтах. Тем временем не остановленные пальцы уже скользили по лицу, изучая тонкие черты Розенкранца, его изогнутые красивые губы. Пересвет остановился на губах, гладил их медленно, от одного угла к другому, склонив голову и почти не дыша. От волос пленного шел душистый зимний запах хвои, щекоча, они касались рук Михаэля. Немецкий командир задрожал всем телом, внезапно выхватил пистолет и приставил к золотистому виску. Пересвет поморщился и вздрогнул, но и тут Михаэля ждало новое открытие. За годы войны он наизусть знал этот взгляд жертвы; страх, отчаяние, мольбу... Но ничего этого не было в мутноватой болотной зелени глаз русского юноши. Немой пленный просто не понимал, что этот кусок железа может убить его, а стоящий перед ним человек, - фашист и неприятель, который завтра отправит в концлагерь или на расстрел. Пересвет вздрогнул лишь от того, что дуло пистолета холодное, и теперь простым движением отодвинул его от себя и качнул головой. Михаэль наблюдал за пленным, схватывая каждое движение. И вот уже сухие осторожные губы вслед за пальцами трогали вспотевшее от волнения лицо, когда Михаэль неслышно опустился на скамью. Странный юноша, немыслимый здесь, просто не от мира сего. И сейчас он отдает безвкусные робкие поцелуи… Требовательные руки в черных перчатках спутали и поймали жидкий свет волос, пригнули тело юноши ближе, заставив наклониться и замереть. Розенкранцу нестерпимо хотелось подчинить себе это создание. Прикосновения теплых губ нравились Пересвету гораздо больше, нежели холод металла, и он даже не думал протестовать. Казалось, юноша и не понимает толком, за что и почему пленен. А среди всего хаоса и жестокости он увидел так старательно скрываемый огонек жизни в душе молодого черноволосого немца, и теперь охотно делится с ним своим бесконечным ровным светом. Имя несказанно подходило ему. В те утренние часы Михаэль забылся. Они двое находились в самой дальней каморке, где никто не мог обнаружить непозволительное поведение командующего. Поэтому молодой генерал позволил себе погрузиться в сладкий миг редкой оторванности от всего прочего. За окном голубоватый свет утра крался меж темнеющих голых дерев, задевая их заснеженные тяжелые ветви. Михаэль плохо помнил, как сорвал лохмотья с плеч своего пленного, как гладил эту кожу, покрытую синяками и ссадинами, но все еще дышащую нежной юностью. Естественность, с которой Пересвет отвечал на каждое прикосновение, его какая-то детская, но в то же время выстраданная наивность сбивала с толку, не давала одеть привычной маски и уйти от ответа. Глубокие поцелуи приобрели особенный вкус; губы двоих просто сплетались воедино, им не было дела до оставленного за четырьмя гранями этой комнаты мира. Ни единого слова, ни стона, только шумное неровное дыхание, которое навеки сохраняли втайне бетонные стены. В объятиях исчезал холод; сперва дрожащий юноша вскоре смелее ухватился за острые широкие плечи Михаэля, не желая отпускать. Капли пота градом сыпались со спины немецкого командира, но он только сильнее прижимал к себе податливое тело. Такой нескрываемой страсти Михаэль не знал давно, успел отвыкнуть от стремления обладать кем-то живым без власти оружия. И теперь спящие порывы разом взбунтовались в решительной, пылкой душе. Запрокинутая голова, тонкая резкая шея, сильные мягкие пальцы, ищущие его плечи. Пересвет расцвел всей своей природной прелестью в эту минуту, и, любуясь им, немец испытал тягучий укол совести, будто он поймал в ловушку редкого зверя и теперь не в силах отвратить момент его гибели. Несколько часов беспокойного сна не привели командующего в ровное расположение духа. Полученные сведения уже были употреблены в дело, разведчики отправились на задание, а генерал Курт фон Рейнхардт Гот принял решение ночью пойти на вылазку с тремя отрядами. Михаэлю тоже предстояло много работы, и лишь под вечер он, остановленный в коридоре рядовым Манштейном, вспомнил о необходимости избавиться от пленных. - Вышлите их в ближайший лагерь утром. Вместе с теми двумя, что не расстреляны в прошлый раз. Зачем вы тревожите меня по таким пустякам, - с внезапным раздражением отрезал Розенкранц, разворачиваясь, чтобы уйти. Но рядовой еще больше разозлил его, когда сказал, что трассу до Н*** лагеря занесло снегом. Кроме того, немецкие машины рискуют быть атакованными партизанским отрядом. Про себя заспанный молодой генерал крепко выругался и прошелся по безответственности и беспомощности отдельных личностей, но вслух ответил спокойно: - В таком случае, расстрелять всех. Завтра утром. В штабе дела шли своим чередом, не выходя за рамки привычного. Кругом сновали одетые по форме люди, где-то вдалеке прогремели взрывы, по радиосвязи приходили доклады и важные сообщения. Пока действия разворачиваются по плану, и, если ожидания оправдаются, армия генерала Михаэля фон Фейербах Розенкранца продвинется вглубь на приличное расстояние к началу весны. Ночью перед расстрелом Михаэль снова заходил в каморку к немому пленному. Пересвет встретил его со своей задумчивой туманной радостью, которая выдавала себя сначала только в глазах. На нем снова были пыльные лохмотья, некогда бывшие рубахой, в которые юноша зябко кутался от пронизывающего сквозняка. Пальцы его, синевато-белые, доверчиво легли поверх руки вошедшего. Михаэль заметил, что многие вещи пленный понимал без слов и не озвучивал, не пытался им противостоять, подобно умному зверю. Несмотря на свое счастливое неведение относительно личности Розенкранца и происходящей вокруг чудовищной жестокости, Пересвет будто знал, что его пространство ограничено пределами этой комнатки, и даже не пытался выйти. Генерал зашел с улицы, и теперь Пересвет медленно ловил на пальцы крупные пушистые снежинки, снимая их с гладких черных волос. Через несколько секунд от них оставались только капли воды, которые юноша собирал языком. В эту ночь поцелуи даровали вкус снега и жажду, напиться, насытиться ими было невозможно. Искрящееся золото волос дождем скрывало лицо Михаэля, когда он безудержно, как ребенок, стремительно и грубовато обнимал исхудавший стан пленного. Вдруг эти волосы предстали рассыпавшимися на снег, и немец едва не отшатнулся. Следующим туманным утром, около девяти часов, несколько солдат выстроились на дальней площадке. Генерал Розенкранц остался в штабе один, и лично собирался наблюдать за расстрелом. Механизм запущен, другого выбора ему не оставалось. Михаэль предпринял единственное, что сейчас мог, - тайком дошел до той дальней каморки, запер ее на дополнительный замок и унес ключ с собой. Поскольку никто не заходил туда последние дни, можно было надеяться, что безалаберный Манштейн вовсе забудет про немого пленника или сочтет его умершим. Но вот другой рядовой подошел с докладом, отдал честь и неясно промямлил: - …по приказу расстрелять пятерых пленных русских. Рядовой Манштейн доставит их к месту расстрела. Холодный тянущийся без конца спазм сдавил виски, и на секунду Михаэлю стало трудно дышать. Пятерых. Он сказал пятерых. Значит, сейчас сюда приведут всех, и его тоже приведут. Ясное лишенное страха лицо Пересвета мелькнуло перед внутренним взором, засияло и потухло. Молодой военачальник нервно сглотнул, кашлянул и жестом отпустил рядового. Весь подобравшись и съежившись, Михаэль Розенкранц приготовился увидеть в отдалении золотые волосы и затуманенный, отрешенный взгляд необыкновенных глаз. Подумалось даже: как хорошо, что Пересвет не может разговаривать, не то он бы выкрикнул напоследок меткое слово, которое выстрелом заполнило бы строгое сердце немецкого командира. Вместо этого раздался дикий отчаянный крик на немецком. Стоявшие шеренгой солдаты кинулись в сторону штаба, создалась суматоха и толчея. Михаэль поспешно отбросил сторонние мысли и ринулся туда, требуя, чтобы ему доложили обстановку. - Они бежали! Все до одного! - Прочешите окрестности! Куда они побежали? - Следы замело снегом. Скорее всего, рано утром. Кто закрывал камеру? Зима в тот год выдалась снежная и теплая. Михаэль фон Фейербах Розенкранц стоял на гладкой вычищенной площадке на склоне горы, где в подвалах скрывался немецкий штаб командования армией «Третий Рейх». Молодой военачальник задумался, по обыкновению сложив руки за спиной. Большие чистейшие хлопья снега медленно оседали на его длинную черную шинель, словно замерзшие диковинные бабочки. Форменная фуражка осталась в штабе, на заваленном бумагами столе Михаэля в кабинете, и теперь его черные как смоль волосы, остриженные резким каре с ровной челкой, тоже засыпал снег. На душе у генерала было на удивление спокойно. По крайней мере, он не увидит, как сам толкает под пулю это диковинное существо, юношу, душа и тело которого больше принадлежат природе, нежели человеческому глупому подобию мира. Пересвет обретет свободу и покой среди леса. В это хотелось верить. Именно в это, не в то, что, будучи раздетым, золотоволосый юноша просто замерзнет, или попадется другому отряду, или сгинет в небытие. Нет. Пересвет обязательно обретет свою свободу. Так думал Михаэль, возвращаясь в свой кабинет. Хотя… Малая часть его души страстно желала, чтобы немого пленного поймали и возвратили сюда снова. Две ночи показались слишком малой порцией наслаждения, и тонкие губы немца дернулись в полуулыбке.