Vitiosus

Он стал моим наваждением, Тенью в каждом моём сновидении. В каждом зеркале отражением, Самым тайным моим откровением. Он оставил меня в невесомости, Вне запретов, табу и условностей, Разнёс вдребезги купол скромности, И загладил в душе все неровности. Ободок кольца нежеланного, Вокруг пальца его безымянного — Символ нашего родства странного, Греха главного, первозданного. Ведь я неверная жена, А он неверный муж, Грязь нашего вранья не смоет тёплый душ, И, как всегда, с утра нести мы будем чушь, Чтобы укрыть от всех единство наших душ.

Кагуя не могла поверить, что после тысячелетнего заточения наконец-то обрела счастье. Мадара был тем человеком, с которым она чувствовала душевное родство. Этот человек вознес ее до небес. И дело было даже вовсе не в общей судьбе, нет, то, что она чувствовала к нему, было за гранью рационального понимания. Она все еще не могла оправиться от предательства, от боли, причиненной ей сыновьями. Хагоромо и Хамура, которых она так нежно, так безответно любила… И вот чем они отплатили за ее любовь. Но теперь у нее был Мадара. Реинкарнация Индры… Нет. Хагоромо. Но лучше в тысячу раз. Пусть это и его далекий потомок, но при этом генетически идентичный, и система чакры полностью совпадала с оригиналом. Она любила его, потому что он был так похож на ее сына. И знала, что никого уже не полюбит сильнее. Она знала, что этот человек никогда не предаст ее — ведь только преданный всеми сможет понять преданного. Только лишь тот, кто сам познал боль предательства, ни за что не станет предавать другого. Она была счастлива. Искренне, безмятежно, пожалуй, впервые в жизни она была по-настоящему счастлива и спокойна. Страх, терзавший ее душу долгие годы, улетучился и исчез, будто его и не было вовсе. Ее душа была подобна океану, спокойному, безграничному, и если все это время в нем бушевала буря, то теперь воцарился штиль. Даже с Хагоромо она не испытывала такого счастья, какое испытывала с Мадарой. Даже Хагоромо не мог подарить ей такого удовольствия, которое мог дать Мадара. Жаркими ночами, сплетаясь с ним телом и душой, она могла позабыть обо всем на свете. Он дарил ей чувство защищенности, в котором она так нуждалась. Ей всю жизнь приходилось защищать — свой народ, который отвернулся от нее, Божественное Древо, даровавшее ей силу, своих маленьких сыновей, которых она растила и воспитывала, и которые в конце концов тоже предали ее. На ее хрупких плечах лежало огромное бремя, и ее слабое тело стало резервуаром для всеобщей чакры. Она не выбирала свою судьбу — ей пришлось это сделать, чтобы защитить себя и своего ребенка. И в итоге она жестоко поплатилась за это. Она была добрым и заботливым богом, но во всем свете не было никого, кто защитил бы ее. Она бы с радостью променяла все свое божественное могущество на заботу и душевное тепло, поддержку, которую она искала у своих сыновей…. И не нашла. Она всего лишь хотела мира. Мира без войны. Всего лишь хотела защитить свой народ. Она пожертвовала всем ради силы, впустив в себя Десятихвостого Демона — и понемногу начала терять разум. Стала врагом человечества, даже собственных сыновей, запечатавших ее. От этого осознания становилась горько и обидно. Там, в тысячелетней тюрьме, она не могла позволить себе слезы, но теперь… Теперь все было позади. У нее был Мадара.

Ну, а тот, кто мою жизнь зажёг огнём, Перестанет дышать тёплым ясным днём, Вслед за ним полечу туда, где вдвоём Мы сольёмся с ним, как река с ручьём…

Кагуя любит Хашираму. Любит и ненавидит потомка Ашуры… Нет. Хамуры. И если Мадара был для нее омутом, в котором она могла бесконечно тонуть, то Хаширама стал ее новым солнцем. Она видела, как Мадара страдает, день за днем, и не решалась ничего предпринять. Она знала, что Мадара все еще любит Сенджу. Они оба притворялись, играя в любовь, пытаясь утопить друг в друге свои давние шрамы, стереть душевные раны. Они оба были неверны друг другу, и мысли обоих занимал один и тот же человек… Если бы Кагуя могла, она бы рассмеялась над иронией этой ситуации.

Жаль, в груди моей нету двух сердец, Жаль, меня не заменит сестра-близнец, Я уже не могу быть рабой колец, И не в силах всему положить конец...

Она боялась. Боялась предательства — ведь тот, кто предал когда-то ее любимого, мог предать и ее. Единожды обжегшись, Кагуя не хотела, чтобы это повторилось вновь. Но она уже не могла остановиться — Хаширама стал ее наркотиком, наваждением, без которого она не могла прожить и дня. Как не могла прожить без Мадары. Ее несчастное сердце разрывалось на части — она слишком сильно любила обоих и не могла отринуть кого-то одного. Хаширама и Мадара… Хагоромо и Хамура. Противоположности, работающие вместе, смогут достичь гармонии и единства. Эта внезапная мысль осенила ее, поразив, как гром среди ясного неба. Точно… И как она не додумалась до этого раньше? Теперь Кагуя знала ответ. *** Кагуя не помнила тот момент, когда она поцеловала своего сына совсем не по-матерински, когда она осознала, что любит его совсем не материнской любовью. Ни к какому мужчине ее страсть не была так сильна, как к собственному сыну — даже Фрейд неодобрительно покачал бы головой, но ей было все равно. Предаваться греху со своей собственной матерью — дико, странно, непривычно, но сыновья не смогли отказать ее немой просьбе; к тому же, гормоны молодых разгоряченных тел явно брали свое. За свою не такую уж долгую жизнь Хагоромо не раз спал с девушками, чего нельзя было сказать о его брате — Хамура, похоже, и вовсе не познал еще плотских утех. Но если так сложилась судьба, если подвернулся случай, что ж — так тому и быть. Даже если его первой женщиной окажется его собственная мать. Кагуя таяла под умелыми ласками своих сыновей — Хагоромо водил руками по ее обнаженным плечам, покрывал поцелуями ее изящную шею и тонкие ключицы. Ласки же Хамуры были нетерпеливыми и настойчивыми, ему хотелось без конца обнимать и гладить упругое женское тело, вдыхать чудный аромат кожи и волос любимой женщины… Он жарко целовал ее всю, оставляя на шее засосы и укусы, он мял в руках ее упругую, красивую, не потерявшую формы грудь… Хагоромо был нежен и опытен, а Хамура — страстен и настойчив. Идеальное сочетание. Кагуя чувствовала себя на вершине блаженства. Второй раз в жизни она вкусила запретный плод, что был так сладок, нашла гармонию и покой… … но счастье длилось недолго. *** Мадара целовал ее темно-алые, соблазнительно припухшие губы — и представлял Хашираму. Он ласкал ее тонкую, ослепительно белую кожу — и желал ощутить под пальцами рельефную мускулатуру и жар смуглого мужского тела. Кагуя была его родственной душой, единственной в этом мире, кто понимал его по-настоящему, кто разделял его боль, но он ее не любил. По-настоящему, безответно, он мог любить только Хашираму — и никого больше. Даже по прошествии стольких лет Мадара все равно не смог забыть предавшего его друга, врага и возлюбленного. Он поспешно снимает с нее свободно ниспадающие одежды. Он валит её на пол, не в силах сдержать свою страсть, но стараясь быть нежным, водит руками по ее телу. Она не сопротивляется — такая робкая, покорная, в этот момент она совсем не напоминает великую богиню. Мадара резко входит в нее и только теперь замечает в ее глазах слезы. — В чем дело? — спрашивает он хмуро. — Мадара… я вижу, как ты страдаешь, — говорит она, гладя ладонями его лицо. Ты все еще любишь Хашираму. Ты целуешь меня, но жаждешь увидеть его. — Что… откуда ты… — Мадара не находит слов, он просто поражен тем, как эта женщина смогла так глубоко заглянуть ему в душу. — От меня не скрыть ничего. — И что с того? — отвечает Учиха холодно. — Можно подумать, ты сможешь чем-то помочь. — Ошибаешься. Тот, кого ты любишь, уже ждет тебя за дверью. Мадара оборачивается, не веря своим глазам, медленно, словно во сне — у порога стоит улыбающийся Хаширама. Живой, не призванный Нечестивым Воскрешением, его лицо не испещрено трещинами, а белки глаз обычного человеческого цвета. Мадаре кажется, что все это сон, морок, что видение растает и сейчас он проснется, но Хаширама не исчезает, а продолжает с теплом смотреть на него. И Учиха бросается к нему, стискивает в объятиях, крепко, до боли, целует в губы, чтобы убедиться, что его Сенджу здесь и сейчас, перед ним, чтобы никогда больше не отпускать его. И Хаширама отвечает ему, они целуются долго, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю невысказанную боль, тоску разлуки, что копилась годами. Всеобщая Богиня-мать сотворила невозможное: вернула к жизни давно умершего человека. Кагуя с легкостью сделала то, для чего обычному человеку пришлось бы отдать свою жизнь — только она была способна на это. И теперь она наблюдала за долгожданным воссоединением потомков своих сыновей, а по щекам ее катились слезы счастья. Наученные горьким опытом, они теперь не совершат прошлые ошибки. Они столетия ждали этого момента, чтобы снова быть вместе. Чтобы обрести счастье. И ведь на самом деле Кагуе не нужны были ни власть, ни мировое господство, ни даже чакра — она хотела именно этого. Чтобы они любили друг друга. Чтобы она любила их. Она с нежностью гладит их лица, смотрит с любовью и тоской. — Хаширама… Мадара… Они понимают друг друга без слов. И все повторяется — совсем как тогда, тысячелетие назад, в день ее падения, когда она впервые познала греховную страсть со своими сыновьями. Но теперь все будет иначе. Их тела переплетаются в самых невероятных позах, они, все трое, ласкают друг друга, утопая в этом омуте нежности, страсти и тоски… Мадара погружается в узкое, горячее лоно Кагуи, входит до конца, и чувствует, как сзади Хаширама входит в него всей напряженной плотью, прижимается к его разгоряченному телу… Они все двигаются слаженно, полностью отдаваясь друг другу и этому новому, всепоглощающему чувству… И в этот момент происходит невероятное. Кагуя берет Мадару за руку, касается его пальцев и чувствует, как их общая чакра начинает двигаться и течь, как она перетекает от нее к Мадаре, от Мадары к Хашираме, и обратно. Кагуя видит это своим бъякуганом. Ее лицо раскраснелось, и Кагуя громко, в голос разрыдалась. За все свое тысячелетнее существование она так редко позволяла себе эмоции, тем более слезы — пришлось закрыть свое сердце на замок, спрятать от всех. Но теперь она рыдала… Плакала от счастья, что наконец-то обрела покой, будто в один миг ушла тянущая, ноющая душевная боль, что она носила в себе годами, и глядела на сыновей сквозь пелену слез. Счастье казалось таким зыбким, призрачным, будто готово было растаять в один момент, как туманное облачко. Впервые за долгие годы ей стало так свободно и легко дышать, словно камень упал с души. «Противоположности, работающие вместе, смогут достичь гармонии и единства». Теперь слова Рикудо Сеннина обретали совершенно иной смысл. Возможно, именно это и означало «мир без войны». Слияние. Объединение. Душевная гармония, которую они готовы были принимать, и давать, растворяясь друг в друге, всю, без остатка, и так до бесконечности. Кагуя была той, кто объединял их. Той, кто позволил им достичь счастья. Истина, оказавшаяся на поверхности, была такой простой и сложной одновременно. Но теперь им всем было ясно одно: они уже никогда не отпустят друг друга. Они всегда будут вместе.