Минута. Час. Год

Как же он ненавидит чаек. Они, вереща, проносятся над головой. В их мерзких голосах — ехидный смех, барахтающийся в порывах холодного зимнего ветра. Юнги ждет уже около часа. До этого ждал год. Он не чувствует пальцев, но ради такого стоит потерпеть и еще немного подождать. Еще чуточку. Минуту. Восемь. Девять. Десять. Смеркается. Маяк отстранено и равнодушно перемигивается с ним. Ветер настойчиво забирается под пуховик и каким-то образом находит дорогу к коже, заставляя дрожать еще сильнее. Его гордость была похожа на этот ветер — царапалась в грудной клетке, невыносимо сжимала горло, ласково шипела: «Не кричи». А так хотелось. Выкричаться, возможно, совсем не по-мужски прореветься, вырвать кровоточащее вот уже чертов год сердце и, напевая ему отходную, бросить в холодный снег, мешая белый с алым. Чимин так и сделал, так почему бы не повторить? Хуже не будет, да и боли будет куда меньше. Крик снова подступает к горлу. Хочется залезть на ровную ограду набережной и, глядя в подслеповатый глаз циклопа-маяка, срывая голос, спрашивать Бога, Дьявола, Будду… Да кого угодно. Юнги клянется, что поверит в любое божество, которое даст ему ответ. Почему с ним так поступили? Почему Чимин просто выкинул его из жизни, как исписанный старый блокнот? Хотя нет, блокноты ему явно дороже. Вытер ноги, растоптал все возможные и невозможные привязанности, поставил Юнги его заботу в упрек и ушел, удалив сходящего с ума от шока парня отовсюду, где только мог. Мастерски исчез, молодец, но вот кровавый след за тобой, Пак Чимин, все равно тянется. Не тяготит? — Ты хуже брошенки, Юнги, — разговаривает парень сам с собой с нескрываемым презрением. Он ненавидит себя за ежедневные приступы агрессии, злобы и уныния. Настолько потерялся в горе, что почти утонул в нем, забыв обо всем, перепугав впечатлительного Тэхена своими выходками чуть ли не до приступа. Ненавидит, но не может иначе. Гребанный мазохист, как же ты быстро привязался. Они были виноваты оба, но стоит отдать Чимину должное, он обыграл его мастерски, заставив верить, что Юнги виноват во всем единолично. Сейчас, прокручивая в голове все произошедшее, Мин знал, что его вины в этом почти нет. Знал, но не принимал. Мазохист. Но о чем речь, если он готов был признаться хоть в убийстве Кеннеди и испытании ядерного оружия? Лишь бы в его жизни все стало так, как прежде. — Почему я-то? Что я не так сделал? — рычит он на мигающий маяк со всей злостью и отчаянием. Кажется, слезы снова наворачиваются. Противно. Может, списать на холод? Но кого ты обманываешь, Юнги? Самого себя? Взвизгнула чайка где-то надо головой. Снег тихо хрустнул. Опоздав на год и один час, он все же пришел. Юнги боится поворачиваться и долго не решается. Пять секунд. Девять. Десять. Пора. Та же дутая куртка, смешные вязанные варежки, шапка с помпоном, щеки красные от мороза, снежинки на ресницах. Сердце болезненно сжалось. Чимин выглядел ровно так же, как и раньше. Словно и не было разрыва, словно они виделись только вчера. — Привет, — тихо говорит Пак, улыбаясь. И выдержка дает сбой. Юнги просто сгребает его в объятия и ревет, как идиот, как сентиментальная девчонка, сжимая окоченевшими и побелевшими пальцами рукава куртки младшего. Он стоит так с минуту, и вдруг понимает, что Чимин тоже тихонько всхлипывает. Мин отстраняется и не может поверить: младший торопливо вытирает мокрые дорожки слез. — Ты-то чего ревешь, эй? — нервно смеется Юнги, давясь очередным всхлипом. Он похож на чокнутого, содрогаясь от рыданий и смеха одновременно. — Не знаю, — улыбается Чимин, утирая все выступающую и выступающую влагу. — Что-то накатило. Смешные они, зареванные, глупые, но… — Ты скучал по мне, Чимин? — спрашивает старший с грустной полуулыбкой и смотрит в глаза младшего, надеясь увидеть там хоть что-то. Хоть что-то. Чимин смущенно отводит взгляд. Сердце пропускает удар. Соврет. Сейчас. Два. Один. — Да, немного. Вся эйфория, вся радость момента треснула, как речной лед — с ними и надежды на то, что все наладится. Чайки смеются над ними своими скрипящими голосами. — Холодно. Пойдем, пройдемся, — тихонько предлагает Чимин, поднимая совершенно пустые глаза. — Тебе, наверное, много о чем хочется рассказать или спросить. Хочется, но Юнги не спросит и почти ничего не расскажет. Они будут говорить обо всякой ерунде, вроде учебы или надвигающихся праздников, но не о том, о чем стоит. Чимин не расскажет, что пришел из вежливости и доли вины за то, что так поступил со старшим, а Юнги не будет даже упоминать бессонные ночи и нервные срывы. Они удалялись от набережной, стремясь выйти поскорее в город. Упреки чаек звучали все тише. — Скажи, мы так еще погуляем как-нибудь? — максимально непринужденно спрашивает старший, когда они прощаются спустя почти час прогулки. — Да, конечно, — в этот раз Чимин не врет. — Обещаешь? — Обещаю. И Юнги верит, но еще не знает, что обещание Чимин сдержит только через год.