Считая дни

Прошло три дня после бегства с напрочь раздолбанной Земли, на Эллигиусе полный раздрай, и проблемы хоть попой ешь. Но в медотсеке сонное царство. Кажется, спят все, по самые гланды накаченные обезболивающим. Лениво пищат кардиограммы и шипят кислородные маски, тяжело пахнет металлом, таблетками и спиртом. И Эбби стучит по клавишам, наверное, в сотый раз делая одной ей понятные подсчеты. Не спят только Джон Мёрфи и Рейвен Рейес. Как когда-то на «Кольце» делят бессонницу. Рейвен сидит на самом краешке его кровати, в руках задумчиво вертит серую баночку. Мёрфи смотрит поверх комикса, который листает, чтобы отвлечься от боли. Таблетки едва подействовали, и в плечо уже не блядская буровая установка врезается, а всего лишь гвоздь вколачивают. Рейвен, вздохнув, наконец-то откручивает от баночки крышку и принюхивается. Хотя можно не стараться, потому что он даже с расстояния десяти сантиметров чувствует запашок — как от нестиранной месяц футболки. — Фу, — она морщится и торопливо закручивает банку. — Может, мне не так уж и нужно мазаться? С синяками буду ходить. — Ага, — скептически отвечает он. На шею Рейвен смотреть больно — сплошные сиреневые узоры, за которыми смуглую кожу почти не видно. И на запястьях будто кровавый рассвет над морем. Джону аж жалко, что Макрири умер только один раз. — И после этого ты отчитываешь меня и Шоу за то, что от лекарств отказываемся. — Вы — два идиота, — зло шипит она. — Лекарств мало, но это же не повод загибаться. — Ну, вот и ты такая же, — Джон усмехается. — Лучше пусть всё болит, но вонять не буду. А если шрамы останутся? Она разъярённо выдыхает и обжигает взглядом. Но всё же соглашается — потому что крышку снова откручивает. Подцепляет немножко тёмно-коричневой мази кончиками пальцев, начинает втирать в запястья. Джон, морщась, садится. В плече будто что-то непрерывно рвётся, но он не обращает внимания. — Ты что делаешь? Ляг обратно, живо! — они совсем близко теперь, и Рейвен не только взглядом обжигает, но и дыханием. — Помочь хочу. Воняет от банки жутко, Рейес, чем быстрее закончишь, тем лучше. Она осудительно смотрит на него своим фирменным взглядом. Но всё же кивает и отворачивается. — Шею помажь. Я не вижу, где там синяки. — Везде, — смеётся он, и она тоже издаёт смешок. Джон осторожно откидывает её волосы, обнажая шею, и здоровой рукой зачерпывает немного мази. Нежно, подушечками пальцев ведёт по её коже. Прикасаться к Рейвен чертовски приятно и пиздец как неправильно с учетом того, что в соседнем углу дрыхнет Майлз. И Эмори отправилась немного вздремнуть всего час назад. — Прости, — вдруг говорит она, и Джон замирает. Рейвен чуть отодвигается и поворачивается к нему, поджав под себя здоровую ногу. Он вопросительно смотрит, и она продолжает на одном дыхании: — Я чуть тебя внизу не оставила, на Беллами с Кларк орала, чтобы они поскорее тащили на борт свои жопы. Ты из-за меня помереть мог, понимаешь? Серьёзно, она извиняется? Перед ним, перед Джоном Мёрфи? С Рейвен вообще всё в порядке, нет? Он не выдерживает и хватает её ладонь вместе с банкой, притягивает к себе и принюхивается. — Не понял, мазь с наркотой? Рейвен закатывает глаза к потолку и отдёргивает руку. — Не паясничай. Я сама не знаю, зачем это говорю. Просто хочу, чтобы ты знал. Он смотрит на неё долгим, задумчивым взглядом. Это что-то новенькое, не их вечные подъёбки, не шутеечки. Что-то редкое, искреннее, настоящее и тревожно-хрупкое, от чего под ребрами ноет. Всё же краем сознания он как всегда отмечает, насколько она красивая, даже в полумраке, даже с синяками, даже в отсветах медицинских приборов. И переводит взгляд на ногу. Ту, которую Рейвен проблематично закинуть на кровать — за это чувство вины жжёт не хуже, чем настоящая рана. — Уж передо мной тебе точно извиняться не надо. И точно не за то, что спасала чужие жизни. Чтоб больше от тебя такой херни не слышал. Она касается его щеки, и они вновь смотрят друг другу глаза в глаза. — Да забудь ты про мою ногу, как будто она даёт тебе клеймо вечно виноватого. Я бы заснуть спокойно не смогла, не сказав этого. Хотя звучит это тупо. Типа прости, ты чуть не сдох из-за меня. Но вот должна была сказать — и всё тут. Он изумлённо изгибает брови. Чудеса — да и только. Она улыбается и закручивает баночку с лечебной мазью. — А если бы ты меня всё-таки оставила, — он не может удержаться от подколки, — то потом бы страдала как Беллами, когда он бросил Кларк? «Я оставила Мёрфи умирать!» и всё такое? Она молча хлопает длинными ресницами несколько мгновений, кивает, и они смотрят друг другу в глаза, не моргая. А потом начинают смеяться. И смех разносит между ними тепло, стирая любые грани и не успевших толком расцвести обид. Их веселье прерывает Эбби, вдруг выросшая рядом с койкой, как суровая мамаша, сердито сверкая глазами и упирая руки в бока. Если врач командует, что уже отбой — нужно, блядь, повиноваться.

***

— Перед Монти, Эмори и Беллами ты не извинялась, — говорит Мёрфи. Солнце за их спинами скрывается в кромке морской воды. Пляж пустеет, и Рейвен не замечает, как это они остались на берегу вдвоём. Да и темнота неестественно быстро окутывает. — Не извинилась. Потому что они — это другое, — отвечает Рейвен. — Какое? — ехидно осведомляется он, и она только пожимает плечами. Другое — а что именно, она вслух произносить не собирается. Хотя, пожалуй, знает. Все они друзья, и даже больше — семья. Но дело в связях. Связь между ней и Мёрфи толще, крепче и запутаннее, ярче и страннее. Звенит от напряжения. Так близко уже спутались нити между ними, что уже через года не истончают и не порвутся. — Пойдём, — Джон берёт её за руку и тянет дальше, вдоль берега. Рейвен делает пару шагов и осознает с трудом — она не хромает. Обеими ногами утопает в песке, плавно, не волочась. Она жмурится от удовольствия, пытается ощутить движение каждой мышцы. Почти забытое, наяву невозможное. — Мы в крио, — облегчённо и разочарованно выдыхает она. И точно, легли ведь в спячку на десять лет. Ещё накануне поспорили с Майлзом, будут ли видеть сны. Сама утверждала, что нет, организм замирает, мозговая активность падает, сновидений быть не должно — и вот, нате пожалуйста. Да ещё и вот так. С Джоном Мёрфи. — И, замечу, ты почему-то не с Шоу, — Мёрфи лукаво прищуривается, и Рейвен пихает его в бок. — Даже в моей голове ты даёшь дурацкие комментарии. Такая знакомая кривая усмешка ложится на его губы. Она думает, что он красивый, когда не ёрничает и не злится. Рейвен плюхается на песок и тянет Мёрфи за собой. Они сидят плечом к плечу, и мягкие волны какие-то считанные сантиметры не дотягивают до пальцев ног. Две луны светят в зените, прокладывая светлые дорожки в водной глади. Ей хорошо, спокойно, уютно, как в последний раз было дома, на «Кольце», и ей без разницы, сколько уже прошло дней, месяцев или лет. Главное, чтобы остаток тоже был таким. Она берёт ракушку, откуда-то оказавшуюся под подошвой ботинка, указательным пальцем повторяет её завитки. — В каком-то то ли старинном фильме, то в книжке, герои заснули в странном месте — и видели одинаковые сны, — вдруг говорит Мёрфи, забирая у неё ракушку и прикладывая к уху. — Надеюсь, это не наш случай. Она мотает головой. — Я думаю, ты видишь Эмори. На самом деле. Сильнее я уверена только в том, что Эхо видит Беллами. Мысль под кожей колет иголкой, а от своих же сравнений заорать хочется. Вот так вот она для себя решила, что действительно чувствует к Мёрфи что-то… Большее?! Не показалось, не напридумывала? Что же, её подсознание уже довольно красноречиво высказалось на этот счёт: здесь Мёрфи. Не Майлз. Она не знает, что делать с этим ужасающим фактом. А Джон как всегда спасает ситуацию, рассмешив её: — Почему ты думаешь, что все сны — рациональные? Может, в снах Эхо кони стреляют из лука, а зайцы играют на барабанах. Может в моих, на самом деле, Землю обороняют от нашествия водорослей! Она смеётся. Повинуясь странному порыву — потому что это всё-таки сон, и реальностью ему никогда не стать — Рейвен прижимается к Джону и кладёт голову ему на плечо. — Кстати, нам нужна будет новая точка отсчёта, — Мёрфи отдаёт ей ракушку. — В смысле? — Ну смотри, сначала мы вели счёт времени от нашего спуска на Землю. Потом после Первопламени. А теперь? «После великой спячки»? — А хороший вопрос. Надо будет вернуться к этому после пробуждения. Мёрфи кивает. Но глубоко в душе Рейвен надеется, что вовсе не будет помнить снов — иначе запутается окончательно.

***

— Сто двадцать пять лет сна. Пиздец же. Сколько мне теперь, сто сорок девять? — Мёрфи ерошит волосы. Эта математика его с ума сводит. — Вот уж не подумал бы, что доживу до такого почтенного возраста. Рейвен улыбается и передает ему лекарства, которые Мерфи, посчитав, записывает в тетрадь. Они вызвались помогать Эбби — наводить ревизию в её медотсеке. Хоть какое-то развлечение. Хоть немножко не думать, что они зависли где-то на краю вселенной, над планетой, где радиация двух солнц сожжет их за три секунды. — И еще нам нужна новая точка отсчета в календаре. Ну, типа, «День, когда мы проебали Землю». Или «День, когда закончилась великая спячка». Рейвен бросает упаковки со шприцами и странно на него смотрит, сложив руки на груди. В глубине карих глаз он улавливает тревогу. Почти звенящим от напряжения голосом она спрашивает: — Мёрфи, ты помнишь, что тебе снилось? Он тоже замирает с тетрадью и ручкой в руках, нахмурившись. Что за идиотские вопросы? Кажется, ему и вовсе ничего не снилось, или, может, всякая хрень, типа толпы енотов, обороняющих Землю от нашествия водорослей. — Рейес, ты хочешь поговорить об этом? — иронично спрашивает он. — Но, увы, сказать мне нечего. Рейвен вроде бы облегчённо выдыхает, но лишь чуточку расслабляется, как будто сложная математическая задача все ещё не решена — господи-боже, да он уже стал грёбанным экспертом в колебаниях её настроения и душевного самочувствия. Пытаясь сбить её ужасно серьёзный настрой, он бросает в неё вату. Она сердито стреляет в него взглядом, но в долгу не остаётся — кидается пачкой бинтов. Такими, хохочущими и уворачивающимися от снарядов, их находит Эбби. Её взгляд полон укора, но она только берёт одну из коробок с лекарствами и снова выходит в коридор. Рейвен одними губами шепчет «это было неловко», и стыдно так, что хочется в машинный отсек провалиться. Они снова перебирают жалкие остатки медикаментов, катетеров и шприцов. В голове всё ещё выцарапывается вопрос, почему Рейвен не выбрала дежурство в рубке с Майлзом. Да, в конце-то концов, почему он сам не сидит в камбузе с Эмори? Возможно, ответы он уже нашёл в своих столетних снах, о которых так переживает Рейвен — но Мёрфи их не помнит и вспоминать не желает.