Говори

Когда я проснулась, Лайола сидела надо мной, опершись о свое копье, с видом задумчивым и печальным. Взгляд её был устремлен не на меня, а в далекие дали. На её лицо падал свет через приоткрытый проем, через него же проникал и морозный воздух, разбудивший меня. Я дернула её за штанину, и Лайола вздрогнула, очнувшись. – Задумалась, – пояснила она очевидное. – С тобой бывает такое? Задумаешься о чём-то, и всё, тебя как нет. Я кивнула. С кем же такого не бывает. – Бывало, я в казармах как зазеваюсь, старый комбат меня по шее – хрясь! Я распихала Донни, сопевшего у меня под боком. Он недовольно захныкал и свернулся клубком. Но что поделаешь – надо вставать. Свет, пробившийся в штурмовую палатку, сообщил мне, что настало время двигаться дальше… Говорила Лайола много, не останавливаясь почти ни на минуту. От одной темы она тут же перебегала к другой. Рассказывала о походах, военных кампаниях, командирах и сослуживцах, а также выдавала бесконечные и бессвязные факты о своем отрочестве. Ей явно было по нраву мое неумение разговаривать, потому что мало кто любит слушать, а вот рассказывать о себе любит почти каждый. Наверное, она считала, что я никогда и никому не разболтаю, как она задорно трахалась с молочником на могильной плите городского кладбища, или как обмарала себе штаны от страха во время боя при Ан’Кираже. Я и не проболталась бы. Не потому, что не умею говорить, а потому что не хочу никому этого разбалтывать. И потому что, по иронии, действительно умею слушать. Научилась не так давно… Об одном она не говорила: о детстве. И я хорошо понимала, почему. Лайола выглядела гораздо старше своих лет. В ее детстве совершенно точно были мертвецы, горящая деревня и побег через половину материка. У меня теперь был чистый лист пергамента и грифель, с помощью которых я могла с ней худо-бедно общаться в случае необходимости, и когда я написала на нём вопрос «Ты из Лордерона?», она посмотрела на меня долгим взглядом, отвернулась и ничего не сказала. Ответила без слов. Донни ее рассказы поначалу слушал вполуха, он страшно тосковал от приключившейся с ним несправедливости: как же так, украл и продал мамины драгоценности, успешно пересек полмира, чтобы вступить в Седьмой Легион и служить вместе с папой, а папа отправляет его восвояси. Но потом и Донни начал внимательно слушать и даже задавать вопросы. Впрочем, большей частью глупые и не по делу. Если бы я могла, то, наверное, расспросила Лайолу о капитане, однако я разумно заключила, что ничего нового она мне не расскажет. Порядочный командир, его уважают, со своими обращается нормально. Что ещё можно узнать от солдата? Так я полагала поначалу. Лайола эти домыслы опровергла. Она знала если не всё и обо всех, то многое о многих. Капитану тридцать два, сказала она уже после того, как поведала подноготную некоторых других сослуживцев. Женат не был, детей не имеет, по борделям «шлялся, но умеренно, только когда все, тогда и он» (так и сказала, причем с некоторым пренебрежением, будто ему следовало бы это делать чаще и активнее). Невеста его бросила ради какого-то кальдореи и, рассорившись со всей родней, уехала с новым возлюбленным в Калимдор. – Говорят, у них у всех херы как шланги, – сообщила Лайола доверительно, вполголоса, и сплюнула: – Острых ощущений девке захотелось. Вот же блядь. А капитан человек хороший. Некоторые, знаешь, после такого как обозлятся, всех ненавидеть начинают, баб винят. Или, наоборот, себя, и совсем замыкаются. Нет, этим он, конечно, грешен, но самую малость. Не повезло ему… Хороший человек, хороший, – повторила она. Как будто саму себя пыталась убедить, не меня. Странно. Тут она тронула меня за плечо, остановила и вгляделась в мое лицо. Наверное, её, такую наблюдательную, что-то напрягло в моей походке или в не находивших покоя руках, пока она говорила о Тристане. – Постой-ка, – прищурилась Лайола. – Нравится он тебе, что ли? Я пожала плечами и тронулась дальше. – Нравится, значит?! Так что ж ты тогда уехала? Места тебе там не нашлось, да? Жаль. Жаль тебя, и его тоже. Вот же демоны побери, а ты бы с ним поладила. И я тоже так подумала. – И эти штуки руками он умеет… Ну ничего, – утешала меня Лайола, уже, наверное, выстроившая в голове целую историю поспешной и трагичной любви. – Война закончится – встретитесь. Закончится ли? Теперь, глядя на то, что происходило вокруг, я в этом начала сомневаться. До нас доносились слухи о полном поражении войск у Ангратара: якобы кто-то «на крыльях» принес эту весть первой же ночью. Но в эти слухи поначалу никто не хотел верить. Поверили только когда сверху пришел приказ не поворачивать к Ангратару. Помимо немногочисленных бойцов Седьмого Легиона, только оправившихся от ранений (другие ранее уже улетели на ближайший фронт) в караване шли солдаты регулярной армии, некоторые – призывники, не добровольцы. Мальчики, никогда раньше не державшие в руках ничего более смертоносного, чем вилы. Командиры собирались гнать их теперь, как стадо овец, дальше, гораздо дальше на север, в земли, где солнце никогда не светит, а лёд не тает круглый год. Там, говорили они, будет ваша война. Когда на третий день северо-западный ветер принес густой запах гари и паленого мяса, в сердца молодых солдат закралось отчаяние. Разговоры у костров начали полниться злобой и горечью. – Как их победить, они ведь уже мертвые! – причитали они на все лады. – И их тысячи, десятки, сотни тысяч! Лайола, однако, не горевала: – Всего-то делов – башку срубить одну. Отруби змеюке голову, тушка сама сдохнет, – так она говорила. – Какую голову? – спросил Донни. – Свою? Зачем? – Дурак ты. Зачем свою-то. Их Высочества Артаса. – Не смей! – закричал на неё кто-то из солдат. – Не смей это имя тут произносить! – и осенил себя знаком Длани. Лайола вытряхнула из трубки пепел и посмотрела на солдата снисходительно: – Так и быть, буду звать его Ледяная Пиписька. Чтоб ты штаны не обмочил. С третьего дня мы шли по легендарной Дороге Титанов. Некоторые по ошибке называли ее «дорога гигантов». Ни гигантов, ни титанов, ни каких-либо других мифических существ нам не встречалось, но путь и вправду был древним и удивительным: он состоял из огромных гранитных плит, на которых никогда не оседал снег. Дорога пролегала по низине, поэтому по большей части мы были защищены от ветра. Иногда она прерывалась широкими, дымящимися трещинами, и тогда каравану с оханьем и проклятьями нужно было идти в обход. Впереди ехали бойцы Седьмого Легиона на крепко сбитых мохнатых лошадях. По бокам – так называемый «лыжный» батальон. Я никогда не ездила по снегу на деревянных планках, примотанных ремешками к сапогам; это казалось довольно неудобным. Впрочем, лыжники передвигались с такой прытью, что мне даже захотелось попробовать… Пехота шла следом за конницей в сопровождении еще более мохнатых северных мулов, груженных провизией и древесиной. Мы же втроем, как я уже сказала, шли почти в самом конце, хотя замыкал колонну еще один небольшой пеший отряд, патрульный. Основным его занятием, впрочем, был лишь сбор и заготовка кизяков, чтобы ими потом топить огонь. Женщин, кроме нас с Лайолой, я не видела, но в нашу сторону никто не делал поползновений. Это и немудрено; в такой холод и преодолевая такие расстояния каждый день на ногах, думаешь только об одном - как бы поскорее сесть, при возможности развести костер и поспать. Лайолу, однако, недостаток внимания явно печалил. – И чем я им не хороша?! – сокрушалась она. – Хоть один бы по жопе хлопнул. Я улыбнулась и указала на ее копье кивком головы. – Это-то разумеется, люлей бы получил, не сомневайся. Особенно если некрасив и вонюч. Но так ведь никто и не пытается! С каждым днем я проникалась к ней все сильнее. Мне безумно нравилась ее прямота, то и дело граничившая с пошлостью, мне нравилось, что она всем и всегда говорит правду, как она шутит и как именно воспринимает мир (проще, много проще, чем я), и во всем этом виделась мне вовсе не простота и невежество, как многим другим, а особый, уникальный сорт чистосердечия. Я очень хотела поговорить с ней по-нормальному, узнать, в чем ее секрет, как она держится со всеми столь легко и непосредственно, где находит силы, чтобы наплевать, что о её манерах думают другие. Но кто-то пришел ко мне во сне и заговорил со мной. Он сказал: – Цинизм – это такой крик о помощи. Я присмотрелась. У человека было лицо Тристана, однако оно то появлялось, то как бы смазывалось. Подобное бывает, когда смотришь на кого-то и смаргиваешь слезы. – За маской безразличия часто прячется бушующее пламя, – повторила я чьи-то красивые и громкие слова, в кои-то веки спрятав руки в карманах. – За громким смехом – слезы. Да? – Да, – ответил «Тристан». – Сдается мне, ты сама понимаешь, ты же умная… Представь, как бы ты себя чувствовала, если бы точно знала, что никогда не сможешь вернуться в родной край. Не потому что тебе хорошо на чужбине, а потому что родной город сгорел, и дома у тебя больше нет. И близких не осталось. Все умерли. Некоторые – почти… Но большинство – совсем. У меня сжалось сердце. – Я не хочу себе такого представлять! Но, вопреки моим желаниям, я увидела это, увидела всё как наяву: дымящиеся руины, разбросанные ошметки трупов, кровь, льющаяся рекой. Я услышала вопли настолько отчаянные, что они не могли, не должны были оказаться человеческими. Никогда, ни в коем случае. Но я увидела и то, что издавала юная еще девочка в покрытой пятнами шерстяной робе: она кричала, держа в руках оторванную голову своей матери. Я? Это руины Штормграда? Нет, это была Лайола. Я не знала, что мой мозг способен создать такую жуткую картинку. Через несколько бесконечных мгновений я неминуемо приняла ее за правду. – Я бы надела маску, – пришлось ответить мне. – …А еще бывает так, что жизнь надоела, – теперь у моего собеседника было лицо син’дорай, которого я спасла в лесу, и его же голос, мягкий и с легким акцентом. – Ну, знаешь, ты живешь слишком долго, и всё тебе – раз, и осточертело однажды. И как с этим бороться? Это же черт-те что. – Бессмертие – самое страшное проклятие, – хотела сказать я, но поняла, что слышу этот голос в реальности, и потому ответить не могу. Обладатель голоса как раз заканчивал заматывать мне руки веревкой, и зрелище туго связанных рук перед глазами отчего-то показалось мне знакомым. Донни извивался рядом, тоже связанный – по рукам и ногам, – с кляпом во рту. Он громко мычал, однако на это мычание никто не спешил прибегать: не исключено, что маг поставил барьер вокруг палатки. Мне он кляп засунуть не удосужился. И правда, зачем?.. Я больше слышала окружающий мир, чем видела: единственный источник света исходил от маленького красного огонька – вроде того, что сопровождал меня по тому же лесу тем же вечером… – И вот, ты в некоторые моменты жизни понятия не имеешь, зачем ты делаешь то, что делаешь. – Он завязал последний узел и безо всякого удовлетворения осмотрел твою работу. – Не видишь в этом смысла. И не потому что ты психопат или больной урод какой-нибудь, а потому что… да просто потому что. – Ага, безусловно, – ответила Лайола, схватив его за волосы и приставив к горлу нож. – Просто потому что. Болтун херов. – Ох, – ответил син’дорай. В его лице теперь, помимо безразличия, смутно читалась и усталость от окружающего мира. Вовсе не такое выражение лица обычно у тех, кто пытается совершить преступление, а потом сам становится жертвой. – Ну ладно, убивай, что я могу сказать, – пробубнил он, задрав подбородок и руки вверх. – Побыстрее только. Я отчаянно замотала головой, ловя взгляд Лайолы: не убивай! – Эт чо не убивать-то? – удивилась она. – В смысле – сдать? В плен? А, ну это можно. Я снова замотала головой и протянула вперед замотанные веревкой руки, потом кивком указала на Донни, глаза которого готовы уже были выкатиться из орбит от испуга. Судя по запаху, он еще и обмарался. Ситуация складывалась не очень оптимистичная: с одной стороны, Лайола не хуже меня знала, что нож ножом, а для заклинаний в оружии потребности нет. С другой, нежданный «гость» вел себя очень странно. Если бы он хотел разметать нас в разные стороны, а палатку – поджечь, он бы уже сделал это, а сам, наверное, быстро скрылся в портале. Шли секунды. Я сидела с вытянутыми руками, Донни прекратил извиваться и мычать, только смотрел и моргал; Лайола жевала губу, продолжая держать нож там же, где и раньше, но при этом явно раздумывая, не убрать ли его. Волосы син’дорай она при этом уже отпустила. – Зачем явился? – наконец последовал закономерный и емко сформулированный вопрос. – Ну как зачем, – усталым голосом ответил он. – Украсть вот девушку и на всякий случай еще этого… какуна. Слово «какун» из уст син’дорай, красивого, хорошо пахнущего, в новой и тонкой – совсем не по погоде – кожаной куртке, словом, ухоженного и для этих мест совершенно чужого, заставило весы пошатнуться в сторону полного абсурда, и я беззвучно рассмеялась. Впрочем, скорее всего, от нервов. – Ты его знаешь? – внезапно догадалась Лайола. Я кивнула. – Развязывай их давай, – и повторила, отодвигая руку с ножом: – Болтун. Син’дорай с горьким вздохом принялся распутывать узел, который почти только что закончил завязывать. – Ну, извини, – миролюбиво произнес он, пожимая плечами. Обращался он ко мне. – Способа получше не придумал. Вообще-то я пришел тебя спасти. В некотором роде. Но здесь столько народа кругом, что… – Не болтать, – Лайола замахнулась ножом. Занеся руки над Донни, визитер остановился. – Вы меня, опять же, извините, но не буду я его кляп изо рта доставать. Я уже слышал, как он орет, и ничего приятного в этом нет. – Конечно, нет, – проворчала Лайола. – Если заорет, все услышат, сюда сбегутся и на куски тебя порвут. – Не услышат, не сбегутся и не порвут, – заверил ее син’дорай и его красивое лицо на мгновение стало суровым. Да, видимо, барьер. Я подняла руки вверх, показывая, что ничего дурного не замышляю, и быстро достала из походной сумки изрядно потрепанный, свернутый в трубочку пергамент, и завернутый в него грифель. «Что происходит?» – написала я и показала ему. Было ли мне страшно? Нет, ни секунды. Проассоциировать его с тем син’дорай, другим, красно-черным, который хотел меня «пощекотать», не получалось. Передо мной на корточках сидело какое-то совершенно потерявшееся существо, загнанное в угол то ли собственной импульсивностью, то ли мировой тоской. Это существо никому не собиралось причинять вред, разве что самому себе. – Хотел забрать тебя в Даларан. «Зачем?» – выразительно спросила я одним взглядом. – Это очень долгая история. Я вкратце расскажу, ладно? Без болтовни. – Он покосился на Лайолу. – Жил-был я, была у меня жена, однажды она меня пырнула кинжалом и оставила в лесу умирать, потом вот эта девушка меня спасла, я прилетел домой, жена со мной развелась, а потом оказалось, что девушка ей зачем-то нужна... Ты не знаешь, зачем ты ей нужна? – последний вопрос он задал мне, хотя остальное было адресовано большей частью Лайоле. Я помотала головой. – Короче говоря, она очень на тебя обижена. Не знаю, может, за то, что ты спасла мне жизнь. Остается только выяснить, как она об этом узнала. Ты ей случайно не говорила, нет? За чашкой дружеского чая, например… Снова помотала. – А я теперь как-то совсем не хочу, чтобы она получала желаемое. Независимо от того, твою голову она хочет или мой дом. А вот, скажи, пожалуйста, тот господин в снегу неподалеку от Крепости Стражей Зимы… В красно-черной робе… Знаешь, привлекательный такой… Молодой… Брови красиво выщипаны… Горло вырвано… Это что с ним произошло, ты не в курсе? Я молчала. Честно признаться, что это я с ним произошла? А вдруг визитёр разозлится и сделает что-нибудь глупое? С другой стороны, тон его подсказывал, что тот маг был ему не друг и не брат, ни сейчас, ни раньше… Указала на себя пальцем. – И чем ты ему шею прокусывала? Сама, зубами? Или этого натравила? – он указал на Донни. Пожала плечами. – Ладно. Не имеет значения. Он был с моей женой. Так что так ему и надо. Собственно, всё. Кивнула. Огонек медленно начал затухать. Как будто с ним затухали последние крохи желания этого странного мужчины жить и искать смысл в вещах и явлениях. – Ты его спасла? – спросила Лайола, нахмурив свою единобровь. Кивнула. Лайола повернулась к нему. Кажется, она все еще думала, как ей поступить в этой ситуации, но она уже успела сделать вывод о том, что визитер скорее смешон, чем опасен. – И что ж ты с ней в Даларане собирался делать? – Вероятно, мне лишь показалось, что в её голосе слышалась жалость. И, вероятно, она никогда не задумывалась о том, что у син’дорай тоже бывают бросающие их неверные жены. Командование постоянно учило солдат, что семей у «этих выродков» нет, и они беспорядочно совокупляются друг с другом, непременно под действием разнообразных наркотиков. Но Лайола, скорее всего, не то чтоб не верила им, а просто не задумывалась над подобными вещами. – Поговорить. – А связывал зачем? – Ну а как еще? Действительно. Он мог, конечно, попытаться вежливо изложить свою просьбу «за чашкой дружеского чая», однако для этого ему пришлось бы подобраться ко мне при свете дня, что представлялось маловероятным. Син’дорай снова горько вздохнул. – Пойдешь ли ты со мной по своей воле через портал, наверное, спрашивать бесполезно. Я пристально посмотрела ему в глаза и попыталась быстро вспомнить всё, что знаю о порталах. Их можно открывать только в несколько городов, и только в строго обозначенные точки этих городов, где строго контролируются все прибытия. Прежде, чем сделать это, маг должен получить информацию о линиях леи в необходимом городе, собственноручно выполнить ряд измерений и вычислений, чтобы потом не угодить куда не надо. В скальную породу, например. Или в другой дом, что гораздо хуже. Потому что засекут, арестуют, и, скорее всего, казнят после очень условного суда. Кирин Тор весьма строго следует своим законам. Следовательно, портал он может открыть только и исключительно в здание таможни, находящееся в самом центре квартала магов. Об этом мне рассказывала Раида, и то был один из бесполезных, но интересных, фактов о городе, в котором я мечтала побывать. – Говорить, что в плен я сдаваться твоей подруге не собираюсь, наверное, тоже нет необходимости. Лайола отлично понимала это и сама. Я взяла пергамент, стерла предыдущее варежкой и написала: «Я пойду». Может, я сошла с ума. Но не вызывал он во мне страха, и всё. И дело вовсе не в его привлекательной внешности; в конце концов, красно-черный тоже был красивым. Дело в чутье. В отчетливой идее о том, что мы оба вне политики. А если кто-то посчитает меня за такое мышление коллаборационистом, то пусть. Он произвел пальцами серию сложных жестов – поразительно напоминающих те, что делаю я, когда по буквам передаю иностранные слова. За моей спиной, прямо в стене палатки и дальше, за ее пределы, открылся портал. Я увидела подернутые дымкой бело-лиловые башенки, сверкающие в сиянии полной луны. Мне казалось, что я почти слышу воздух города, наэлектризованный, тихо звенящий от огромного барьера, окружившего это рукотворное чудо со всех сторон. Город в облаках манил меня, я едва совладала с собой, чтобы не сделать шаг прямо сейчас. Я отвернулась и уперлась взглядом в морду Крига: он сунул голову в палатку и теперь тоже оценивал происходящую в ней ситуацию. На его густой и с недавних пор грязной челке таяли редкие снежинки. Если я сейчас поднимусь чтобы идти с этим син’дорай, Лайола тут же начнет протестовать. Может быть, затеет драку. Я размышляла о том, как быстро и безболезненно убедить ее, что это будет самым правильным решением, ведь не просто же так я спасла его, не просто так спас он меня. Будь один из нас хоть сколько-нибудь враждебно настроен, разве могли бы события развиваться именно так? Но Лайола – недаром солдаты Седьмого Легиона считаются лучшими во всех отношениях! – не стала ни спорить, ни нарываться на драку; она неторопливо и аккуратно разрезала Донни путы на лодыжках, убрала нож и сказала: – Я этих вот, что снаружи, не знаю толком никого. Мне плевать, чего они подумают, у меня свои приказы и свой комбат. Так что и меня ты берешь с собой, и засерю этого берешь. Она схватила Донни за воротник и рывком подняла на ноги. Вонь усилилась. «Засеря», что удивительно, плакать не начал, а пугаться перестал уже почти совсем: только руками дергал, чтобы и их развязали, и смотрел с явным азартом в глазах. Как же, пришел добрый волшебник и предлагает две недели похода по льдам заменить на один короткий шаг в круглое окошко. – И барана тоже. – Верьте или нет, я бы всех забрал и переправил куда надо. Но ведь нет же, начнут кричать, ругаться, бросать в меня копья, стрелами поливать… Лайола даже не улыбнулась. – Оставьте эту палатку и шкуры тем, кому они больше понадобятся, – продолжал син’дорай. – Хотите – и записку им тоже оставьте. Или нет. Мне всё равно. Клянусь честью, я вам ничего плохого не сделаю. И не смог бы даже при желании. Таможня забита стражей под завязку. – Откуда ж у тебя честь может взяться? Он закатил глаза. – Свет всемогущий, я даже не хочу это комментировать. – И правда, чисто само по себе вырвалось. Типа привычка, – неожиданно сказала Лайола, запихивая кое-какие пожитки в вещмешок. Она закинула его на плечо и взяла копье. – Пошли, чо. Я сомневалась, оставлять ли сообщение солдатам. Если они обнаружат палатку пустой утром, то подумают, что нас съели или утащили, и испугаются еще пуще; или что мы сбежали, хотя куда здесь бежать? А если оставлять, что же писать там? «За нами приходил маг, так что мы уже в Даларане, извините, пока»? Но в результате я все-таки написала: «Дальше мы своим ходом, палатка ваша». Она все равно никогда не принадлежала мне. У меня была своя, больше похожая на мешок, чем на семиместный шатёр, и ею я теперь накрывала барана в метель. Самое печальное в том, что, скорее всего, даже если бы я ничего не написала, солдатам бы было наплевать. Я подозвала Крига. Он шагнул внутрь, поднимая на своей спине потолок со всеми опорами. Да как бы он палатку с собой в портал не унес. – Миледи, – сказал син’дорай и вытянул руку с открытой ладонью, приглашая меня зайти в портал первой. Я вспомнила Тристана. Когда я ходила радостная, чистая, в красивом платье и с загорелой кожей, никто не звал меня так. Стоило мне очутиться здесь, запаршиветь, начать одеваться в десять слоев шерсти и практически распрощаться с личной гигиеной, как вдруг для всех встреченных мужчин я стала леди. О, ирония. Я встала, потянула Крига за поводья и сделала шаг, затем второй. На третьем я уже была в Даларане.