Быть живым по-разному

      У него взрывной характер, словно сам он состоит из пороха, к которому стоит лишь поднести спичку — и этого достаточно для бурного разрушительного воспламенения. Дазай знал его слишком хорошо, лучше его самого, давным-давно выучил все рычажки, на которые ему позволяли давить, ровно как и те, что были для него запретными, но отнюдь не недостижимыми. Он как открытая книга, хотя не подозревает об этом. Даже его потребности остаются для него самого секретом. Впрочем, чтобы так хорошо его видеть, его нужно знать, а Чуя далеко не всем это позволяет.       Провоцировать бывшего партнера еще ранее было для Дазая одним из любимых удовольствий. Наблюдать, как на самые грубые, полуигровые фразы Чуя легко ведется, позволяет себя обмануть, а затем взрывается давным-давно привычными искрами, под которые можно подставить ладони и жадно пить, наслаждаться давным-давно дозволенным.       — Я ненавижу тебя, — дрожащим от эмоций голосом говорит ему Чуя сейчас, и по глазам видно — не лжет. В конце концов, есть ведь за что, оба знают.       В тот момент для него так и есть.       Но он ненавидит Дазая и после — во время вынужденного сотрудничества, в очередной раз позволяя вести, не гнушаясь выставить свое доверие, так никуда и не девшееся. Даже не замечает, как противоречат его поступки словам, особенно учитывая, как легко можно зайти дальше, после битвы, стоит лишь задеть нужные рычаги — его честь мафиози, к примеру. Их общее прошлое. Или вовсе какую-нибудь глупость — манеру одеваться, те же шляпы, которые делают его особенно забавным. А если угостить его бокалом (которым обычно дело не ограничивается) отменного красного вина, увлечь его в постель не составляет труда. И он продолжает ненавидеть, даже отдаваясь, захлебывается в этой ненависти, сильной, болезненной, до слез, до чувственного экстаза уже от пары прикосновений.       — Ненавижу… — даже губы его кривятся, когда тело выгибается навстречу, а пальцы впиваются в плечи и спину. Он бесценен в такие моменты, восхитительно сладостный, позволяющий заглянуть себе в душу.       Обманщик — можно было бы его обвинить, но Дазай по-прежнему слишком хорошо его знает.       Это для него — истина. В настоящий момент. Просто жизнь его состоит из таких истин, сменяющих одна другую, словно в калейдоскопе. А как иначе, если он настолько жив и при этом искренен в каждой своей эмоции, в каждой мотивации?       Именно это привлекает Дазая. Раньше было другое, более наивное и горячее, как страсть подразнить, увидеть зависимость от себя, ощутить это восхитительное «мой». Но после ухода из мафии приоритеты все же сменились. Или, если быть точным, причина ухода сделала их иными. Только внешне перемен наверняка так просто не разглядеть.       Сейчас Дазай сам готов тянуться к бывшему партнеру, лишь бы ощутить его жизненную силу, вдохнуть ее, искренне и не прячась за разными масками. С Чуей у него она всего одна и то, давно прохудившаяся, потому удовольствие, которое он испытывает в его обществе, ни с чем не сравнимо.       Даже если убрать романтику и прочее, Чуя прекрасен настолько, что им можно любоваться. Сильный, ответственный, хорош в бою и способен дать отпор и без применения способности. А из умения манипулировать гравитацией может выжать все, не прибегая к крайним мерам, без которых не сможет сам остановиться. Ценен не только как исполнитель, но и как талантливый руководитель — Мори это уже оценил. Заносчивость его не портит, ведь когда нужно собраться, он может это сделать. К Чуе тянет как к магниту, Дазай давно смирился с этим притяжением. Другое дело, что он позволяет этим чувствам разыграться только когда они уместны. Или когда особенно хочется. Привязываться намерения у него нет и уже не будет.       Когда в тебе не осталось живых нервов, но прекрасно работает мозг, а с ним и чувство юмора, сложно ощущать себя полноценным человеком. Разве что оболочкой, под которую не дано заглянуть никому, ведь для себя Дазай уже давно ничего не желает. Ну, разве что интересный, свеженький и безболезненный способ самоубийства, если можно. Желательно с красивой пустоголовой девицей.       Но с Чуей играть так, как со всеми, не получается. Игра с ним слишком захватывает, обнажает оставшееся живое, оборачивает искренним увлечением. Чуя нужен ему, чтобы ощущать себя живым. Разумеется, понимает это только лишь он.       Они составили бы идеальную пару, пожелай Дазай вернуть прошлое окончательно, а не так, осколок за осколком, которые, к тому же, больно ранят — не зря тот, кого боятся в мафии, кто слывет брутальным и дерзким мужчиной, сентиментально плачет, ткнувшись носом в его плечо. Ни о чем не прося, но не сдерживая эмоции, ведь все равно это у него с Дазаем не получается, особенно после вина. Вот только зачем Чуе нужен такой мертвый человек?       Он с улыбкой наблюдает за расцветшим Ацуши, который с горящими глазами убегает вечером после работы в парк — очевидно, кто ждет его там. Человек, который также считал себя мертвым, но таковым не был — он пережил совсем иное, и закалился, был готов к лучшему, но не признавал этого, а как только ему вручили награду, заинтересовался, хотя долго отказывался принимать, оборачивая неизбежное привычным — сражениями, спорами, ультиматумами. Благо, Ацуши оказался не так глуп и тоже в итоге протянул ему руку, робко, но искренне. У дуэта Шин Соукоку все еще впереди, и они нужны друг другу, чтобы помочь, будучи обоюдно открытыми.       Они другие, они не пойдут по их стопам.       Мертвым можно быть иначе, и воскресать по-разному, от разных воздействий, разными частями своей сущности.       Дазай знает, что никогда не даст Чуе того, что он заслуживает, не сделает его счастливым по-настоящему. Чуя же себя в этом уверяет, потому и купается в горько-сладких ощущениях, беря от них все для себя. Отдать его? Нет, но и не подпустить ближе. Ожить может лишь тот, кто желает этого сделать, а не грезит о самоубийствах.       И потому…       — Спасибо, — шепчут губы так, что не услышать, едва касаясь влажного виска, который закрывает рыжая прядка челки.       Его не слышат, партнер спит слишком крепко, он здорово устал, и Дазай, улыбаясь, покидает номер отеля.