Тишина

Лос-Анджелес. Не Нью-Йорк, конечно, но этот город тоже почти не спит. Каждая мало-мальски крупная улица до утра освещается многочисленными огнями фонарей, светом витрин магазинов и различных вывесок, что уж говорить о центральных, круглыми сутками заполненных людьми. И звуками. О, как этот город шумит. Если вы живёте в центре и у вас нет хороших окон, не пропускающих звук, то и вы не будете спать вместе со всем городом. Хорошо, что в квартире у Митча и Скотта хорошие окна. В жизни Митчелла Грасси всегда было много звуков, и, поверьте, он любил их. Он искренне наслаждался своей шумной жизнью, в конце-то концов, он певец, звуки - и есть его жизнь. Митч и сам, признаться, обычно довольно шумен. Высокий, иногда резковатый голос, громкий смех, много песен. Он из звуков как будто состоит. Сейчас Митч рад, что в комнате тихо. Они со Скоттом очень долго к этому шли. Годы дружбы. Больше пятнадцати лет? Страшно подумать. Столько лет практически неразлучны. Как попугайчики-неразлучники, смешно даже. Они ведь со Скоттом друзья. Лучшие друзья. Близкие друзья. Больше, чем друзья. Не то чтобы от этого они перестали быть друзьями, вовсе нет, они и не поняли, когда пересекли эту тонкую грань между дружбой и любовью. Да и пересекали ли? Дружба невозможна без любви. Просто теперь они стали ещё ближе, чем были. Вот и всё. Чуть больше стала пропорция любви в коктейле их дружбы. От таких мыслей Митча разбирает смех. Сравнить дружбу с коктейлем, надо же. Заразился поэтичностью от Скотта? Половым путём разве. Он всё-таки хихикает вслух. Пошловатым чувством юмора точно заразился. Может, воздушно-капельным? Но они так долго рядом друг с другом, а раньше он таким не был. Нет, это не подходит. Через кровь? Вряд ли. Слишком давно это было. Правда Митч помнит, словно вчера. Скотт тогда подрался с кем-то. Кровь была везде: на его руках и лице, на совсем ещё новой рубашке, даже на ботинках. Глупый-глупый Скотти. Ну зачем? Грасси тогда так суетился вокруг него, что ещё месяц был не Митчем, не деткой и даже не девочкой, а мамочкой. Он тогда страшно перепугался. Нет, не через кровь. Митч не знает, есть ли ещё какие-то пути заражения, но он заранее отметает их все. У них со Скоттом своя связь. Особенная. Как Скотт. Он для Митча всегда был, есть и будет особенным. О, Грасси готов писать километровые дифирамбы его особенности. В стихах. Даже музыку можно написать. Ага, и всей группой исполнить а капелла. Опять смешно стало. Наверное, он выглядит глуповато: лежит на кровати рядом со Скоттом, смотрит отсутствующим взглядом в телефон, экран которого давно погас, оставленный без внимания, и посмеивается. В тишине эти смешки хорошо слышны, нельзя не заметить. Да, наверное, он выглядит странно. Но Митч всё равно рад, что в комнате тихо. Действительно рад. Звуки извне только доказывают, что мир вокруг существует. Что где-то за плотно задвинутыми занавесками есть ещё люди. Что есть кто-то кроме них. Но в комнате тихо, и весь мир, такой большой и прекрасный, сконцентрировался, сжался до этой небольшой в общем-то комнаты. До них двоих, пусть даже они и не делают ничего такого. Просто лежат на кровати. Что вообще делает Скотт? Пока Митч думал о чём-то своём, Скотт на него смотрел. Он часто на него смотрит, на самом деле. Сейчас Грасси полулежит на сбившихся подушках, такой простой и домашний. Нет модной и, честно сказать, странноватой одежды. Есть домашние шорты и сползающая с плеча порванная футболка. Нет идеальной причёски, волосы давно уже совершенно неприлично растрепались, но на это обоим плевать. Нет "лёгкого" макияжа, ненавидимые "королевой" круги под глазами видны прекрасно даже в такой полутьме. Ещё и прыщ на лбу. Так неидеально для Митча. Скотту так нравится больше. Такому Митчу не хочется покупать дорогие безделушки или водить его в ночные клубы. Такого Митча хочется обнять со спины и целую вечность держать в руках, твердя "я люблю тебя". Лёжа в тишине, Скотт думал о том, когда это они стали относиться друг к другу так? Когда фраза "я люблю тебя" перестала быть дружеской шуткой и стала абсолютно серьёзна? Скотт не знает, когда градус их близости стал таким высоким, но он думает, что они, как выдержанное вино, с годами их любовь становится только крепче и больше пьянит... О нет, он опять подбирает сравнения. Скотт слишком любит музыку, он живёт ей, и желание написать о них песню в последнее время просто нестерпимо. Но нельзя. Написанную песню невозможно не петь, а тогда кто-нибудь может её услышать. Тогда они станут достоянием общественности. Тогда эта интимная тишина между ними будет нарушена чужими взглядами, словами, чужим знанием о них. Забавно, что он назвал тишину между ними интимной. Впрочем, как ещё её назвать, если они так близки, что нарушать её хочется разве что сладкими вздохами удовольствия? Ну, может не только ими, всё-таки любовь - дело шумное. Скотт усмехается и думает, что надо бы пошлить поменьше, а то Митч уже шутит, как он. Может, между ними есть связь? Определённо есть. Поразительное единение, что-то вроде связи сиамских близнецов, только духовной. Они так плавно перетекают друг в друга. Они - как сообщающиеся сосуды. Они идеально совпадают. Даже если не совсем, то настолько, что это невозможно отрицать или игнорировать. Скотт и Митч в тишине просто ложатся спать. В одной кровати. Под одно одеяло. Они давно так привыкли, чтобы ничего между ними. "Даже одежды," - думают оба, по-детски про себя хихикая, но никто не говорит этого. Им это не нужно. И Митч, и Скотт, живя в большом городе, полюбили тишину. Не всякую, но ту, что между ними. Уютную. Интимную. Родную. Хрупкую и тонкую. Которую иногда так хочется нарушить. Которую порой так не хочется нарушать. В этой тишине Скотту и Митчу так легко просто лежать рядом, смотреть друг другу в глаза и, будто одним разумом на двоих, думать о них. Что они вместе. Что они связаны. О том, что они будут делать через пять минут. Через пять лет. Что им чертовски приятно размышлять друг о друге, мысленно говоря "мы". Потому что по-отдельности их нет. Потому что по-отдельности они утонут в звуках. Потому что по-отдельности они не смогут создать такую тишину.